наше

      — Знаешь, я не боюсь смерти! — заявила она мне однажды.       Я не удивился. Желание пофилософствовать посещало её примерно раз в пару недель, когда она ездила в соседний город, чтобы проведать отца. Она совершала трёхчасовую поездку на электричке, а в пути непременнейше читала что-нибудь умное.       «Вот вдруг со мной кто-нибудь захочет познакомиться, а он окажется тупым?» — таков был её главный аргумент. Железный и непоколебимый.       Я решительно не понимал логической связи между Кафкой и умными кавалерами, но каждый раз обязательно поддакивал, мол, твоя правда.       Но правда была в том, что она не любила и не понимала этих книг. Пресловутый Кафка был для неё слишком нуден, Соловьёв — скучен, Маркс — жаден до денег. Зато в любом дешёвом дамском чтиве она находила умные мысли, и что приводило меня всегда в наибольшее удивление — обдумывала их на полном серьёзе. Вынашивала гениальность в голове, как дитя в чреве.       Но она была действительно умной и без всяких Марксов, даже поедая тоннами глуповатое фэнтези и подростковые антиутопии. Она взахлёб проглатывала книги, если я обещал ей, что «там про магию» или, как я любил говорить, добавляя немножко иронии, «про любоффь».       Ей хотелось верить в чудеса. Даже выйдя из подросткового возраста, даже когда дело пошло к четвертому десятку — она всё равно продолжала читать глупые книги и искать в них умные мысли. Она была слишком впечатлительной.       Я не любил ее, но откровенно наслаждался её обществом и тем, как она переворачивает все с ног на голову.       — Знаешь, — говорила она мне. — Я вот совсем нисколечки, ни капельки не боюсь смерти.       — Почему? — я знал, что она ожидает этого вопроса.       — Потому что после смерти ничего нет. А стало быть и бояться нечего. Мне же будет всё равно.       — Мне не будет, — твёрдо отметил я. — Именно по этой причине мне умирать — страшно.       — А мне нет, — заладила она. — Как ты можешь бояться умирать, если ты никогда этого не делал? Может, это вовсе и не страшно.       А утром она умерла. Легла спать и не проснулась. И вспоминая тот первый раз, когда она заявила мне, что совсем, ни капельки, нисколечки, ни на секундочку не боится умирать, я вспоминал ту девчонку, читающую в электричке Ницше в поисках умного кавалера. А глядя на её красивое лицо, едва тронутое морщинами, хотя ей уже было почти сорок лет, глядя на это безмятежное, спокойное лицо, я понял — умирать действительно не страшно. Ей — нет.       А мне все еще да.