наше

      Однажды она нашла для себя отдушину в религии. Нам тогда было чуть за тридцать пять. Я переживал очередной кризис, вгоняющий меня в подростковый возраст, а она отбивала земные поклоны перед образами.       Я знал, что это не навсегда и поэтому даже не думал её останавливать. Единственное, что мне ужасно надоедало — попытки привлечь меня к своей вере.       Бог застилал ей глаза. И хоть она всё ещё казалась достаточно умной и здравомыслящей — с этими умом и здравомыслием она говорила со мной о религии, надеясь направить в свою «правильную» сторону. Она тянула меня назойливо, настойчиво, со всей присущей ей силой и горячностью. Я же с присущим мне на тот момент подростковым максималистом с такими же силой и горячностью отказывался.       — Бог есть любовь, — горячо говорила она. — В твоей жизни так мало любви, что тебе нужен Бог. Наша жизнь не вечна, и сейчас ещё есть время, у нас ещё есть время следовать заветам и получить милость Божию. Попробуй услышать Его в молитвах, попробуй разглядеть Его в узорах настенной росписи, попробуй увидеть Его отражение в зеркале. Человеку нужно верить — это я теперь знаю точно. Даже вера в отсутствие Бога — уже вера. Он наставляет тебя, он ведёт тебя этим путём…       Я открещивался от навязанного Бога руками и ногами и не желал никакой милости. Желал лишь курить сигары и тратить деньги.       А однажды всё закончилось. Одновременно мы стали взрослыми людьми: я вышел из своего «подросткового» кризиса, а она из «религиозного».       Я так и знал.       — Знаешь, — она считала нужным оправдаться передо мной, — хоть иногда я говорю глупые и совершенно очевидные вещи, которые ты, наверняка, не можешь принять и за которые ты считаешь меня набитой дурой, но сейчас мне есть, что тебе сказать. Ты, верно, подумаешь, что сейчас я неправа и была неправа перетягивая тебя на свою сторону…       Она никак не могла подобрать слов, но я точно знал, что она так хочет мне сказать. Мы всегда знали это.       Когда человек ударяется в религию, когда ударяется хоть во что-то, значит ли это, что он растерял свой последний разум? Нет, не значит. И никогда не значило.       А когда он «ударно» привлекает людей на свою сторону?       Неверно. Тоже нет. И в этом мы были солидарны друг с другом.       — Отнюдь, — заверил я её. — Человек, обретя мир в душе, и точно зная, где он его обрёл никогда не прочь показать другому, где же хранится тот заветный покой, где же хранится та истина. В этом нет ничего фанатичного. В этом есть желание поделиться, в этом есть забота. Своеобразная, да, странная, надоедливая, ненужная, да — но забота.       Я говорил не только о религии и она это знала. А я знал, что она знала. А ещё знал, что она съедает себя изнутри нелепыми и бесполезными сомнениями.       — Религия не есть разрушение, — мне приходилось говорить от лица нас двоих. Чтобы она поняла. Чтобы я понял. — Религия есть зарождение нового. Она не должна создавать бездумных рабов, подчиняющихся воле божьей, нет, она должна заставлять. Заставлять самостоятельно искать Бога внутри себя. Идти тернистыми путями, сквозь тьму, выше к свету, подниматься в поисках, развивать живой и пытливый ум…       — …А я поняла это слишком поздно. Бог есть не только любовь, как говорили мне. Не только слепая, безрассудная, всезатмевающая любовь. Бог есть знание. Бог есть стремление. Бог есть свобода. А если мой Бог вдруг начал указывать, что мне делать, начал запрещать то, что я делала всегда, то такой Бог мне не нужен, — она грустно посмотрела на меня, и я ужаснулся. Сколько же скорби, сколько же печали было в этих прекрасных глазах. Религия состарила её на добрых полвека, а я не мог ничего с этим поделать. — Но тебе никогда не был нужен никакой надуманный Бог, но подумай о Нем, когда ты в следующий раз окажешься рядом. Ты есть Бог. Внутри тебя Бог и снаружи Бог. Ищи его. Непременно, непрерывно думай об этом и ищи.       И я был с ней согласен.       Я вспомнил наш разговор уже после того, как потерял её. И задумался о том, о чём задумывалась она только сейчас. И только сейчас я понял, что она имела ввиду. Но, как это всегда бывает — слишком поздно.       Я есть Бог.