И звонит он в колокольчик.

Шлёп, шлёп, шлёп. В резиновых сапогах можно шлёпать по лужам, а в жёлтых, высоких, в Кантиных, - хоть по ручьям, этим монстрикам не страшно ничего. Цок, цок, цок. Дождь льёт с самого утра, матушка кутается в шаль и меланхолично шмыгает носом. Капли стучат по листьям, веткам и Кантиному веснушчатому носу, вода впитывается в землю или смешивается с водой в мутных лужах. Канта поглаживает плащ цвета солнца. К обеду будет кисель, вязкий и горячий, папенька будет глотать красную муть, с редкими ягодками, и щеки его уподобятся напитку. Он сядет в кресло и будет рисовать: фрукты в тонкостенной миске, туман за окном, матушку, но вот её, Канту, уже не нарисует, а жаль, желтый цвет разнообразит все эти пастельные наброски. Динь-дон, динь-дон. Сквозь все древесные преграды и шум летящих капель пробивается высокий звон колокольчика, далекий и прекрасный. На этой неделе - гораздо лучше, под перезвоны хочется кружиться, пиная ногами бурую палую листву. Не то, что прошлый раз, когда звон был словно писк будильника, подобный папенькиному, тяжелому, черному и совершенно недружелюбному. В тот пасмурный день, она была невзрачной тётушкой с неговорящим, заурядным именем (Коралина, Каролина - уже не важно), дождь едва-едва моросил, а ноги в жестких ботинках заплетались, вороша сырую хвою. Тучи разошлись минут за двадцать, куда уж там успеть. Вернулась она не в скучную многоэтажку, нет, перед ней распахнулась белая дверца белого сельского домика, с облупившейся от времени и сырости краской. Чёрная коса рассыпалась по плечам непослушными русыми прядями, прилипая к ярко-жёлтой ткани любимого плаща, резиновые подошвы стукнули по такому же сырому крыльцу. Отныне она - Канта (Каня, Тата, Аня, Няничка), дома её ждут вовсе не тараканы, а яблочный пирог и стол, перепачканный мукой, вот только она всё шагает под потоками воды, перезвоны всё приближаются, а в душе теплится, нет, горит, пылает надежда. Быть может, она сегодня всё-таки дойдёт? Дождь не оправдывает ожидания и прекращается, умолкает и вездесущий колокольчик. Листья шуршат, ветер воет, где-то кричит сова, а Канта разворачивается обратно к дороге, бежит по кочкам и перестает быть Кантой. Проходит десять минут, а может, секунд, девчонка в желтом, матушка, папенька и яблочный пирог с киселем исчезают. К полосе раскаленного асфальта, нервно одергивая серую футболку, толи выйдет, толи выбежит Кэри, с мешковатой одеждой, короткими взъерошенными прядками волос, цвета огня, пропахшая кофе и пряностями. Всю неделю ей стоять за барной стойкой, готовя очередной латте, засыпать на жесткой кровати, пытаясь игнорировать пение соседки сверху, и ждать, ждать выходных. Будет дождь, теплый летний дождь, и она побежит через молоденький лесок на окраине Города, и (она точно знает) пастуший колокол зазвенит, низко и глубоко, на всю чащу. Кто знает, дойдёт ли она в этот раз, но, когда-нибудь, уж точно. Сядет на трон из бирюзы, и неважно, кем ей быть: Кирой или Куртом. Король захлопает в ладоши, пажи будут звенеть колокольчиками всех мыслимых и немыслимых видов, а потом они сварят кофе, в кастрюльке с облупившейся эмалью, из зерен, зажатых у нее в руке, на костре, закидывая туда нежную мяту. Она сделает глоток и лес обретет нового Короля, что каждый дождь заставит пажей звонить и звонить в колокольчики.