Серебро и сталь

Через день после своего пробуждения Кристина смогла встать — и надо сказать, что это было нелегко. К ней уже пару раз захаживал лекарь, сообщивший, что рана была не слишком глубокой, но широкой — её пришлось прижигать виски и зашивать, ещё и накладывать сверху пропитанные в обеззараживающих настойках бинты, а чтобы Кристина не умерла от боли, в неё влили огромное количество обезболивающих снадобий, благодаря которым она и проспала так долго. Лекарь осмотрел и заново перевязал рану, объяснив, что снимать швы пока не время, и посоветовал Кристине лежать в постели ещё по меньшей мере седмицу. Пока он трудился, Кристине удалось кое-как разглядеть свою рану на боку, и она рассудила, что от смерти её спасли кольчуга и стёганка под ней: по-видимому, Карпер с помощью магии попытался порвать звенья кольчуги, чтобы мечу легче было разрезать слабую плоть, но то ли не успел, то ли попросту не смог, да и Кристина ухитрилась увернуться в последний момент… Пожалуй, жизнь ей сохранило поистине чудо Господне, не иначе. Вопреки благоразумным советам лекаря, она не удержалась. Лежать ей осточертело, хотелось наконец взглянуть на родной замок и, если получится, увидеть лорда Штейнберга — Кристина так и не смогла поговорить с ним, хотя Натали сказала, что он заходил, пока она спала, и искренне беспокоился о её состоянии. В полдень, когда вымотанная изнурительной уборкой, помощью лекарю и собственным горем Натали уснула в глубоком кресле, Кристина попыталась сползти с кровати. Не сразу удержалась на ногах, первые неловкие шаги вызвали жуткое головокружение и тошноту, и ей пришлось схватиться за спинку кровати и ждать, когда всё пройдёт. Поистине героическим усилием Кристина набросила халат поверх сорочки, чувствуя, как в ране от любого движения то и дело вспыхивает ноющая боль… Конечно, лекарь был прав, когда советовал ей оставаться в постели ещё седмицу, но разве боль хоть раз мешала Кристине исполнить задуманное? На кое-как очищенном от беспорядка туалетном столике сиротливо лежало зеркальце, покрытое тонким слоем пыли. Кристина несмело коснулась резной посеребрённой ручки дрожащими пальцами и после недолгого колебания решилась взглянуть на своё отражение. Всё было не так плохо, как она ожидала: порезов и синяков на лице почти не оказалось, и Кристина слабо улыбнулась тому, как смешно торчали в разные стороны её волосы, — эта улыбка даже чуть осветила её полумёртвое лицо, искажённое горькой скорбью и болью. Осторожно пригладив волосы, Кристина положила зеркальце на место и взглянула на Натали — та спала крепко, несмотря на неудобную позу и не слишком мягкое старое кресло в качестве своеобразной постели. Кристина вздохнула: не будь она сейчас такой слабой, легко смогла бы перенести служанку в кровать на руках. Кое-как добравшись до выхода, она осторожно, стараясь не скрипеть дверью, покинула комнату. Коридор показался ей бесконечным и невообразимо пустым; в нём было неуютно и холодно, зато вполне светло — сквозь стрельчатые окна внутрь проливался прозрачный свет полуденного зимнего солнца, неласкового, почти не греющего, но всё же ослепительно яркого. Заворожённая этим холодным, острым светом, Кристина подошла к окну — остывшие камни пола приятно охлаждали босые ноги, и в то же время от этой проникающей под кожу стужи хотелось дрожать и стучать зубами… Поплотнее запахнувшись в халат, Кристина обняла себя и замерла у окна, любуясь на укутанные снегом крыши, на сверкающие под солнцем булыжники мостовой, лестницы и башни своего замка… Это был не очень интересный вид, и всё же сердце Кристины ликовало: она дома. Эори спасён, Нижний город свободен — его она сейчас не лицезрела, но всё же легко могла себе представить его под снежным покрывалом, светлый, сверкающий на солнце, вновь оживший, суетливый… Свободный. О большем и мечтать не надо. Вдруг вдали послышался глухой, неровный звук шагов, и она вздрогнула. С тревогой в глазах повернула голову вправо, туда, откуда доносился звук, и вся сжалась, зачем-то закрыла глаза, словно желая стать маленькой, незаметной, невидимой… От волнения заколотилось сердце и кольнуло в боку, отчего Кристина прижала к ране ладонь, поглубже вздохнула и открыла глаза — зачем ребячиться, в конце концов? Лорд Генрих, поражённый явно не меньше, замер в десятке шагов от неё. Вид у него был уставший, а в руках он держал длинную трость и при ходьбе опирался на неё. И всё же Кристина так обрадовалась его появлению, что была готова прямо сейчас броситься в его объятия и разрыдаться. Она и впрямь подалась ему навстречу, но очередной приступ колющей боли в боку заставил её остановиться и поморщиться, сдержав вскрик. Лорд Генрих тотчас же оказался возле неё, обеспокоенный и взволнованный, но Кристина нашла в себе силы на беспечную улыбку — мол, такие пустяки его волнения не стоят… Так много хотела она ему сказать всё это время, расспросить его самого, рассказать о себе, обо всём, что творилось в её измученной душе… Но голова вдруг стала бесконечно пустой, и от тягучего молчания, показавшегося Кристине неоправданно долгим, сделалось как-то неловко. — Тебе лучше? — наконец спросил лорд Штейнберг, в чьих глазах по-прежнему плескалось волнение, но губы будто бы невольно растянулись в сдержанной улыбке. Кристина кивнула несколько раз, вновь ощутив тошнотворное головокружение — конечно, на самом деле ей было ни черта не лучше, следовало и впрямь отлежаться хоть несколько дней, как советовал лекарь… Но эта встреча с лордом Генрихом определённо стоила любых жертв и неудобств. — А вы, милорд? Вы в порядке? — В полном, — ответил он, хотя его хромота и наличие трости свидетельствовали об обратном. Поймав недоуменный взгляд Кристины, лорд Генрих добавил: — Так, копьём слегка задели… Она лишь нервно сглотнула, не зная, что ещё сказать — так они и стояли несколько минут, молча глядя друг на друга и не двигаясь с места. В какой-то момент Кристина невольно попятилась к подоконнику и оперлась о него поясницей — так, с опорой, было легче бороться с приступами головокружения, которые то постепенно наплывали, то резко отступали, словно неспокойный морской прибой перед штормом. — Прости, что нам не удалось увидеться после битвы, — вдруг заговорил лорд Генрих. — Я заходил к тебе несколько раз, но ты была без сознания, потом просто спала, а я не хотел тревожить. — О, вам не за что извиняться, — поспешила успокоить его Кристина, выдохнув с облегчением. После того, как он начал первым, говорить, превращая путаные мысли в слова, было легче. — Я хотела вновь поблагодарить вас, милорд. Эта битва в очередной раз заставила меня убедиться, что если бы не вы, то я бы уже… — Была мертва? — с какой-то пугающей, невесть откуда взявшейся язвительностью усмехнулся лорд Штейнберг. — Тут не меня благодари, а барона Хельмута. Это он вынес тебя с поля боя. Кристина оцепенела, округлив глаза от огромного изумления. Она-то думала, что чёртов Штольц её ненавидит, а он дважды спас её во время битвы… И в уставшем разуме тут же безумно ярко, словно наяву, возникли ослепительные, поражающие своим правдоподобием картины минувшего боя, оглушающе зазвучали голоса, крики, вой ветра, ржание испуганных лошадей… «Хельмут, забери её отсюда, быстро!» Звон стали, скрежет клинка о клинок, чей-то сдавленный вскрик и глухой звук падения… Кристина не помнила ничего из того, что произошло с ней после ранения, но, видимо, где-то на подкорке разума некие воспоминания всё же остались и теперь нахлынули на неё безудержным потоком, грозя сбить с ног и свести с ума. Лишь голос лорда Генриха — настоящий, звучащий не в этих страшных воспоминаниях, а прямо возле неё, — заставил Кристину прийти в себя. — Я всё ещё не могу простить себя за то, что вообще позволил тебе пойти на эту войну, — вздохнул он, покачав головой и посмотрев куда-то вперёд, на окно, за которым по-прежнему резвился полдень в острых искрах зимнего солнца. — И за твои раны тоже буду винить себя до конца жизни. — Пусть Карпер себя винит, — возразила Кристина, посмев перебить его. — Хотя он, конечно, этого делать не будет, а на самом деле… — Она замолчала, переводя дыхание: дышать ей было немного тяжело, и голова по-прежнему кружилась. — На самом деле во всём виновата я. Генрих вновь усмехнулся, но куда приятнее и мягче, чем прежде, подошёл к Кристине ещё ближе и легко коснулся пальцами её щеки. Кристина вздрогнула, закрыла глаза и почувствовала, как по венам разливается холод, в тот миг, когда его губы осторожно коснулись её лба. — Раз ты по-прежнему так думаешь, то не буду спорить, это бесполезно, — сказал лорд Генрих спокойно. — И мне… Мне очень жаль, что капитан Эдит… Мы с ним, пожалуй, могли бы стать друзьями. Кристина лишь резко кивнула, словно пыталась сбросить его пальцы со своей щеки, при этом на самом деле ей хотелось взять его руку в свою и никогда не отпускать. — Герцог Рэйкер тоже пал в этой битве, — продолжил Генрих, заставив её вздрогнуть — глаза даже слабо обожгло слезами, хотя многие вассалы лорда Штейнберга Кристине не были особо симпатичны, герцога Курта ей стало по-человечески жаль. — Он был мужем моей кузины, и я, если честно, до сих пор не знаю, как мне сообщить ей эту новость. — Когда мне станет лучше, я могу помочь вам составить письмо, — робко предложила Кристина, опустив виноватый взгляд — не могла не думать о том, что бедный Рэйкер тоже погиб из-за неё. — Хорошо, а теперь возвращайся в постель, — тихо, почти шёпотом сказал лорд Генрих и убрал руку. — Я вижу, что ты более-менее в порядке, а теперь мне нужно к королю. — Вы поедете на Королевский остров? — ужаснулась Кристина — сердце никак не желало отпускать его за пределы Эори. — Нет… Его величество здесь, — удивлённо протянул Генрих. — Тебе не сказали? — Ни Натали, ни лекарь мне не сообщили, — пожала плечами она. — Прошу, передайте ему мои извинения, что я задерживаю его и заставляю ждать. Я посещу его, как только смогу. Когда он приехал? — Вечером того же дня, когда состоялась битва. — Поймав её заинтересованный взгляд, он добавил: — Она закончилась почти сразу после того, как ты… — Он сглотнул и чуть нахмурился. — После того, как мы пленили Карпера. Шингстенцы тогда тут же сдались на нашу милость. Кристина слабо и как-то ехидно улыбнулась: да, всё это время она не хотела вовлекать короля в своё противостояние с Карпером, считая это сугубо личным делом, а обращение к его величеству за помощью и вовсе сочла трусостью… Но почему? Ведь война началась в его королевстве, между его вассалами, и он должен был рассудить их тяжбу, как разумный правитель… Драффария стала единым государством около двухсот лет назад, когда первый король из заморской династии Драффов объединил под своей властью три разрозненных, вечно враждующих княжества — Нолд, Бьёльн и Шингстен. Полулегендарные сведения об этом короле по имени Рёдвиг, которые Кристина в своё время почерпнула из уроков истории, были противоречивыми: якобы он решил присоединить земли нынешней Драффарии к империи своего отца за морем, но в итоге остался править здесь по неизвестной причине. Говорили, что завоевание Нолда, Бьёльна и Шингстена было для Рёдвига настоящей авантюрой, которую почему-то не поддержали в его родных краях и за которую отец лишил его наследства — оттого Драффария и не стала частью империи. Впрочем, это казалось Кристине сущей глупостью: какой благоразумный правитель откажется от лишнего куска дармовой землицы, пусть и далеко за морем? Наверняка всё было наоборот, и Рёдвига сперва лишил наследства отец-император за какие-то иные проделки, и тот отправился искать счастья на чужих неизведанных берегах. Что ж, оно и к лучшему — ведь именно благодаря тому, что Рёдвиг Драфф, судя по всему, изначально не собирался полноценно править Драффарией, он оставил лордам большинство полномочий, и со временем это положение почти не менялось: властители аллодов по-прежнему самостоятельно утверждали законы, казнили и миловали, собирали налоги и вершили судьбы своих подданных, а король оставался лишь символом объединения, а не истинным правителем трёх земель, величайшей фигурой среди дворян. Но теперь судить Карпера будет именно король, оставаясь единственным непредвзятым лицом, имеющим какую-никакую власть над своими лордами и леди. Думая обо всём этом, Кристина не заметила, как пол под её босыми ногами будто нагрелся. Она отпрянула от подоконника и почувствовала очередной приступ головокружения, причём он был сильнее, чем даже тогда, когда только-только поднялась с постели. Чёрт, только этого не хватало… Перед глазами всё поплыло, вновь мерзко закололо в боку, и, если бы не лорд Генрих, Кристина бы точно рухнула на каменные плиты. Но он успел подхватить её на руки, и осознание этого — и ещё звук упавшей на пол с оглушительным, словно камнепад, грохотом трости — не позволило ей окончательно лишиться сознания. — Человек, который ранил вас, уже мёртв? — слабым голосом спросила Кристина, заметив, как тревога плещется в зелёных глазах лорда Генриха. А ей самой отчего-то вдруг стало так невообразимо спокойно… Она прижалась щекой к мягкой чёрной шерсти его камзола, по-прежнему изнемогая от головокружения и боли, но всё же чувствуя себя поистине прекрасно. — Да, — несколько растерянно ответил Генрих. — Жаль, — усмехнулась Кристина, — а то я бы с радостью расцарапала ему лицо. *** В склепе было холодно и сыро, дышалось тут тяжело, и даже яркий свет факелов еле-еле прорезал вековую давящую тьму, что царила в этом месте. Кристина стояла у надгробия отца уже около получаса, то и дело тоскливо вздыхая и вытирая редкие одинокие слезинки. Стояла оцепенев, словно сама была каменной статуей — под стать тем эффигиям, что украшали могилы её предков. Эффигия на могиле отца точностью не радовала, по-видимому, её делал скульптор, плохо знавший лорда Джеймса в лицо. И Кристина больше всего на свете боялась, что образ отца, его лицо, черты, взгляд рано или поздно навсегда сотрутся из памяти… И никакие эффигии, скульптуры, живописные портреты никогда не восполнят этих воспоминаний. А ещё отец за всё это время ни разу не приснился Кристине, и она видела в этом дурной знак. Наверное, останься лорд Джеймс в живых, теперь он был бы рад знать, что его дочь не сдалась, что она справилась, была сильной и отважной… Пожалуй, слишком долго, дольше, чем она могла бы вынести. И наверняка он больше не был бы разочарован в ней… Кристина легко коснулась каменного надгробия, холодно и бездушного, навек скрывшего от неё отца, и, сглотнув последние слёзы, пошла к выходу. После сырого промозглого склепа свежий утренний воздух показался ей настоящим избавлением, и Кристина замерла на мгновение, прикрыв глаза — солнце светило без пощады, вкупе с искрящимся чистейшим снегом ослепляло, заполняя внутренний двор едва ли не осязаемым, льющимся с неба сиянием. Но долго наслаждаться прохладой, свежестью и светом Кристина себе позволить не могла. Во внутреннем дворе Эори сегодня было пустовато. Недавно выпавший снег негромко скрипел под ногами, стены замка обелил слой инея, земля была покрыта тонким льдом и оттого сделалась чуть скользкой — Кристине приходилось идти медленно и осторожно, приподнимая подол. От мороза её спасал меховой плащ с глубоким капюшоном, также отороченным мехом, и платье из плотной красной шерсти, под которым было ещё одно — и во всех этих платьях было неудобно и непривычно: за время похода Кристина так редко их надевала, что теперь её ноги то и дело путались в пространных подолах. Ступеньки, что вели в темницу, были крутыми и неровными, скользкими, в щербинах и трещинах. С каждым шагом Кристина всё сильнее погружалась в вязкую, словно паутина, темноту — как будто спускалась прямо в ад. Сердце её отчаянно стучало от волнения и волей-неволей возникшего страха перед этой темнотой, и Кристина по привычке прижала ладонь к раненому боку — в нём иногда начинала пульсировать лёгкая боль каждый раз, когда она волновалась. Но далёкие звуки шагов по каменным плитам, негромкие переговоры стражников в темнице всё же внушали некоторое успокоение. Спустившись по лестнице, Кристина прошла по тускло освещённому коридору вперёд — она старалась не смотреть по сторонам, чтобы не увидеть лица узников, занимавших камеры верхних ярусов подземелий. Сама она накрыла голову капюшоном своего чёрного плаща и теперь надеялась, что шингстенские пленники её не узнают — Кристина понятия не имела, чего ждать от этих людей, поэтому старалась быть скрытной и осторожной. Она попросила одного из стражников проводить её на нижний ярус. Стражник взглянул на неё недоверчиво, но всё же взял чадящий факел и повёл вниз, по ещё более крутым и скользким ступеням. Здесь, в глубинах подземелий, как будто вовсе не было воздуха, зато наверняка водились крысы и пауки — хотя ни они, ни густая осязаемая темнота Кристину не пугали, ибо она прекрасно знала: бояться нужно не этих маленьких и хрупких животных, а людей. Вскоре стражник довёл её до самой дальней камеры и прикрепил факел к стене. — Оставь нас, — велела Кристина. — Миледи, он может быть опасен, — несмело возразил стражник, постукивая по полу древком алебарды. — Оставь, — ухмыльнулась она, нащупав под полой плаща небольшие кожаные ножны с кинжалом. Когда стражник ушёл, она минуту стояла молча, наблюдая за пламенем факела, что неохотно разрезало мрак подземелий. Затем обернулась и сняла капюшон. Из глубины камеры донёсся хриплый смешок, гулкий звон цепей и тяжёлые шаги. — Миледи. С момента нашей последней встречи вы… — Чахоточный кашель. — Вы почти не изменились. В темноте, даже с факелом на стене, было плохо видно лицо Карпера, но всё же Кристина разглядела, что на нём живого места не осталось: вся левая щека представляла собой огромную ссадину, едва-едва затянувшуюся, местами покрытую коричневой коркой или сукровицей. Под левым глазом зиял уже начавший желтеть синяк, нос был чуть свёрнут в сторону, а кровоточащие губы искусаны едва ли не в клочья. — Зато ты прямо преобразился, — холодно отозвалась Кристина, не сводя взгляда с его лица — пусть даже не смеет думать, что ей страшно или мерзко. — Нравится? — хохотнул Карпер, указав пальцем на своё лицо. — Это ваш любимый Штейнберг меня разукрасил. А вы… — Он оглядел её с головы до ног. — Всё так же учтивы, словно портовая шлюха. Он попытался засмеяться, но вместо этого зашёлся надсадным кашлем — видимо, подхватил лихорадку в сырой холодной камере. Кристина почувствовала, как её губы невольно растянулись в злорадной улыбке: что ж, поделом. Лихорадка и простуда — не самое страшное, что ждёт этого ублюдка. — А я посмотрю, — парировала она, — ты хорошо разбираешься в манерах портовых шлюх. Жёнушка-то знала, какой ты сведущий? Карпер кинулся к решётке, звякнув по ней кандалами, осклабился, точно волк, округлил глаза в приступе животной ярости — вцепился в прутья, начал трясти их, будто был способен вырвать их и кинуться на Кристину… В какой-то миг ей показалось, что он и правда сейчас выскочит, но она даже не шевельнулась, лишь едва заметно вздрогнула — и рана в боку уже привычно запульсировала болью. Всмотрелась в искажённое бессильным гневом и изуродованное побоями лицо и проговорила спокойно: — Его величество здесь, и его присутствие — единственное, что меня останавливает. Иначе ты был бы уже мёртв. Но теперь тебе придётся ждать справедливого королевского суда и отвечать за узурпацию, развязывание войны и убийство моего отца по всей строгости закона. — Убийство? — Лицо Карпера из разъярённого стало удивлённым. — Позвольте, миледи… Вашего отца я не убивал. — Я думала, у тебя осталась хоть капля совести, — покачала головой Кристина, чувствуя, как голос дрогнул от возмущения. В горле встал ком, руки задрожали, и боль в ране стала более жгучей, давящей. — Может, и я в таком случае твою жену не убивала? Она бросила короткий взгляд на кандалы, в которые был закован Карпер, и обнаружила на них едва заметные полустёртые руны — они удерживали любое проявление магии и делали узника бессильным, порой могли перенаправить заклинание против его создателя или попросту пронзить тело закованного мага болью, если бы тот попытался поколдовать в этих кандалах. — Ты сам написал мне, что убил его, — процедила Кристина сквозь зубы, с трудом сдерживая себя, чтобы не всадить Карперу в брюхо свой кинжал. — Я написал, что ваш отец мёртв, — как-то странно, торжествующе улыбнулся он, будто эти слова снимали с него всю вину. — Мёртв, а не убит. Когда я оказался в вашем замке, милорд уже умер, не знаю, почему… Мне оставалось лишь похоронить его и передать вам эту неприятную новость. Растерянная Кристина молчала. Конечно, он лгал: об этом свидетельствовали его вкрадчивые интонации, непонятные усмешки и ужимки, которые было довольно трудно различить на том, что осталось от его лица… Но зачем? Что даст ему эта ложь? Карпер, видимо, просто хочет помучить её напоследок, вот и всё… Пока она пыталась прийти в себя, отведя взгляд, он вдруг спросил: — Зачем вы прислали ко мне священника, миледи? Впустую потратили его и моё время… — О, уверена, времени у тебя тут навалом, — закатила глаза Кристина и крепче прижала ладонь к ране, в которой всё ещё ныла лёгкая боль. К приговорённым к смерти узникам всегда присылали священников для последней исповеди, и, хотя Кристина не верила, что закоренелый язычник Карпер в последние дни своей жизни одумается, примет веру в Единого Бога и искренне покается, она всё же попросила настоятеля замковой церкви Эори прийти в темницу. Разумеется, никаких плодов эта встреча не принесла, и потом ещё Кристине доложили, что в Мёртвой роще шингстенцы обустроили небольшое языческое капище, которое, конечно, было разрушено сразу же после освобождения Эори. — Лучше ты мне скажи, — наконец подняла голову она, смерив Карпера презрительным взглядом, — зачем ты всё это устроил? — Зачем? — усмехнулся он и, негромко кашлянув в сгиб локтя, отошёл от решётки. — Ваша земля столь богата и плодородна, несмотря на суровые зимы. Каменоломни, лес, залив, полный рыбы, ещё и такое выгодное расположение портов… К сожалению, получить это всё законным путём я не мог. — Ради денег? — брезгливо переспросила Кристина, скривившись. Ей казалось, что он снова лжёт, недоговаривает, что скрывает нечто куда более важное, связанное вовсе не с жаждой власти и золота, не с местью за жену… Карпер не ответил. Он стоял к ней спиной, подняв голову — глядя на небольшое окошко под потолком камеры, из которого внутрь поступал слабый тонкий зимний свет. Джонат старался держаться ровно и гордо, но болезнь и побои подкосили его, и вскоре тишину темницы вновь разорвал звук хриплого отчаянного кашля. Будучи не в силах больше тут находиться, Кристина повернула к выходу — даже не взяла факел, не желая задерживаться в подземельях ни на миг. Но голос Карпера — осипший, дрожащий — всё же заставил её замереть. — Кристина… — Он впервые позвал её по имени. — Я одного не понимаю… После всего… Как ты смогла выжить? — Я не знаю, Джонат, — выдохнула Кристина, не оборачиваясь. — Понятия не имею.