Серебро и сталь

Ей впервые за долгое время не снилось ничего. Она тонула в черноте, пустоте и тишине — и всплывать не хотела, ибо неласковое пробуждение встретило её раскалённой болью по всему телу. Тут же она почувствовала под собой что-то мягкое, упругое, тёплое… Видимо, постель: подушка, шёлковая простыня на объёмной перине… И всё-таки пустота была лучше. Спокойнее, тише… Вот бы вообще из неё не выплывать… Но боль — в правом боку она была особенно резкой и обжигающей — безжалостно тянула её на поверхность. А когда Кристина попыталась открыть глаза, мир тут же ослепил её нескончаемо ярким светом, словно потолка над ней не было вовсе, а грязно-серые мрачные стены упирались в сверкающее небо. У Кристины не было сил даже на то, чтобы повернуть голову или шевельнуть рукой, но слабо ухмыльнуться она смогла. Что ж, видимо, она всё-таки жива. Всё вокруг мелькало на грани сна и яви, жизни и смерти, и она даже испугалась: вдруг это всего лишь видения умирающего сознания? Первым, что она услышала, был шум вьюги за окном, напоминающий то ли плач, то ли волчий вой, пронзительный и душераздирающий. Следом до слуха Кристины донесся стук торопливых шагов и шорох ткани. Она попыталась привстать, но вскрикнула от боли. Точнее, даже не вскрикнула, а сдавленно простонала, проскулила сквозь сжатые зубы. Пальцы судорожно вцепились в мягкую простыню. Перед глазами всё плыло, боль разъедала тело, ставшее неудобным и тяжёлым — когда она плавала в пустоте, то чувствовала себя куда легче… — Миледи! — позвала её Натали голосом радостно-встревоженным, но при этом каким-то расколотым. Кристина хотела ответить, но её горло будто онемело, язык тоже не слушался. Через мгновение она почувствовала, как её горячего лба коснулась холодная мягкая ладошка, и беззвучно простонала от удовольствия, что немного смягчило острую боль. — Я сейчас позову лекаря, — вновь заговорила Натали, и звук её голоса, в отличие от завываний метели или шороха одежды, слышать было приятно — он был одним из тех немногих вещей, что не позволял Кристине вновь окунуться в непроглядную черноту небытия. Она успела перехватить руку служанки; туман перед глазами постепенно таял, и вскоре она смогла рассмотреть напротив себя круглые от испуга глаза Натали, её бледное лицо, растрёпанную светлую косу, перекинутую через плечо, и простое чёрное платье с серым фартуком. — Стой, — выдохнула Кристина, чуть потянув её за руку, отчего Натали была вынуждена присесть на краешек кровати. — Я… Мы дома? Мы победили? Натали кивнула несколько раз. — Да, миледи. — Она улыбнулась через силу, но голос её был горьким. — Вам больно? — Терпимо, — покачала головой Кристина. Теперь, спустя пару минут после пробуждения, мучила её скорее не боль, а слабость по всему телу, невозможность полноценно им управлять; раздражали головокружение, заложенные уши, охрипший голос… Это состояние напоминало ей худшее похмелье — подходящее сравнение, если вспомнить тот пьянящий азарт, что помогал Кристине во время минувшей битвы. Она выдохнула с облегчением, отпустила руку Натали и позволила себе немного расслабиться. Наконец-то она дома, в Эори, в родных стенах. То место, ради которого Кристина прошла через ад и чуть не погибла, снова — её. Чувства переполняли её душу, кипели и бурлили: счастье и облегчение сменялись страхом за своё будущее и нежеланием знать, какой ценой досталась победа. К горлу подступил ком, сердце забилось быстрее, словно раненая птица. Хотелось обойти каждую комнату, каждый коридор замка, подняться на все башни, заглянуть в самые тёмные уголки и убедиться, что это место по-прежнему цело, что оно настоящее и не приснилось ей в очередном кошмаре, который вот-вот обернётся кровавым ужасом, как это обычно случалось… Но пока Кристина могла лишь беспомощно стискивать простыни и рассматривать серые стены и сводчатый потолок. По её щеке пробежала единственная слеза. — Милорд жив? — сдавленным голосом спросила Кристина, встревоженно глянув на Натали, что так и поглаживала её горящий лоб. — Да, — кивнула та. — Он часто к вам заходил, сидел рядом… — Она замялась, смахнула слезинку с трепещущих ресниц. — Пока вы были без сознания, он тут всем заправлял, слава Богу. — А сколько я была без сознания? — уточнила Кристина, чувствуя, что больше не может сдерживать плач. Натали прищурилась, задумалась, вспоминая, её обкусанные губы что-то беззвучно зашептали. — Почти трое суток, — в итоге вздохнула она. С этими словами она быстро встала, подняла с пола какую-то сорочку и бросила её в стоящий в дальней стены раскрытый сундук. Кристина нашла в себе силы чуть приподняться и оглядела комнату: после её отъезда весной в ней мало что изменилось. Окно напротив кровати по-прежнему было скрыто за фиолетовыми шторами, при виде которых она вдруг ощутила приступ удушающей злости. В комнате было холодно — вряд ли в отсутствие Кристины здесь часто топили, а теперь наверстать и вернуть должное для зимы тепло получится нескоро. Ковёр исчез, на полу валялась одежда, куски пергамента, гребни и прочие безделушки… Как будто Карпер обыскивал её покои, но потом пустующую комнату никто так и не привёл в порядок — поэтому теперь этим занималась Натали. Кристина смогла усесться, опершись спиной о высокие подушки. Трое суток… Возможно, дело в том, что она дважды ощутимо приложилась головой. А так это не очень много. Если боль пройдёт быстро, то уже совсем скоро она сможет приступить к своим обязанностям. Вопросы роились в голове, отчего она разболелась ещё сильнее; Кристине было смертельно важно знать, что произошло за те трое суток, пока она спала, и она вновь подала голос: — А что Карпер? — Он жив, — отозвалась Натали, не прекращая подбирать с пола вещи, голос её дрогнул от злости. — В подземельях он, в темнице, милорд его туда отправил. Сказал, что его судьбу вы должны решить. — Натали, а… — Кристина сглотнула, не зная, как лучше выразить мысль. — Кто-нибудь не вернулся? Натали, в это время пытавшаяся удержать тяжёлую крышку сундука, безвольно опустила руки. Крышка упала, раздался оглушительный грохот, но служанка даже не вздрогнула. Минуту она молча стояла спиной к Кристине, ссутулившись, а когда повернулась, она увидела её мокрые и покрасневшие от слёз глаза. Натали медленно подошла к постели и рухнула на мягкую перину возле Кристины. — Оскар… Оскар не вернулся, — едва шевеля губами, прошептала служанка. «Нет, — пронеслось в голове у Кристины. — Нет, это неправда, это какая-то ошибка… Это не может быть правдой». На неё накатило оцепенение: боль, казалось, сошла на нет, перестала терзать тело, но принялась точить душу, вырывать из неё кровоточащие куски и плевать в раны обжигающим ядом. Не выходя из этого полузабытья, Кристина резко подалась вперёд и прижала Натали к себе — та робко обняла её в ответ, дрожа от рыданий, всхлипывая и делая неровные, хриплые вдохи. Кристине было больно на это смотреть; она сама хотела бы зарыдать, выплеснув боль и горе, но слёз отчего-то не было. Это всё из-за неё, её глупости и самоуверенности. Оскар выполнял свой долг, защищал её, как преданный вассал, капитан гвардии и просто хороший друг… Он мог бы остаться дома, в освобождённом Эдите, не ехать к Эори, не участвовать в битве, не вести авангард… Но чувство долга, обострённая ответственность, искреннее желание помочь своей сюзеренке не позволили ему спокойно отсидеться вдали от решающего сражения. И, если бы не Кристина, ему бы вовсе не пришлось ехать с ней в Бьёльн, и сейчас он был бы жив. Боль вновь распорола правый бок, будто по нему ещё раз прошлись острым лезвием. Но Кристина стерпела, лишь зажмурилась и стиснула зубы, продолжая поглаживать рыдающую Натали по мягким волосам. — Прости меня, — прошептала она. — Пожалуйста, прости. *** — Она просыпалась, милорд, — тихо сказала Натали, опустив взгляд. — Рано утром, когда только рассвело. Генрих бросил обеспокоенный взгляд на кровать, где под белым одеялом свернулась в клубочек Кристина. Видимо, одеяло не спасало её от пронизывающего до костей холода, что принесла на своих крыльях внезапно налетевшая на Эори метель. Но мысль, что Кристина просто спала, а не лежала без сознания, доставляла Генриху некоторое успокоение — совсем слабое, робкое, едва смеющее пробиться сквозь пелену непримиримого отчаяния. Он мог потерять её в любой момент… И эта потеря была бы на его совести. Генрих устало выдохнул и сделал пару медленных шагов вперёд, подходя к кровати. Не хотелось больше оставлять ставшую столь беспомощной Кристину, хотя он верил, что она обязательно справится, ведь худшее уже позади… Она ведь сильная. Сильнее многих. Девушка дёрнулась во сне, резко перевернулась на спину, но не проснулась, лишь немного поморщилась, будто от внезапно вспыхнувшей боли. Одеяло чуть сползло с её плеча, задев краем пол, — на бледной коже виднелся старый, почти незаметный шрам. Генрих различил его лишь из-за того, что когда-то бинтовал это место. Он наклонился и осторожно поправил одеяло… И неожиданно для себя самого осторожно погладил Кристину по гладкому плечу. Чувствовалось, как чуть ниже негромко, но всё же довольно уверенно билось сердце, свидетельствуя, что она жива. Жива — и это самое главное. От беспокойства, смешанного с невыразимой нежностью, ему было тяжело дышать. — Дай знать, когда она снова проснётся, — не смея отвести взгляд от лица Кристины, велел он Натали. Дел было по горло, а времени — смертельно мало, поэтому Генрих, с трудом решившись оставить девушку хоть ненадолго, направился к выходу из комнаты. Жаль только, что им не удалось поговорить. Столько важного нужно было ей сказать… Идти было больно из-за ещё не зажившей раны в правой ноге, чуть повыше колена — как раз в том месте, куда пришёлся стык наколенника и набедренника. Вражеское копьё попало очень удачно и кольнуло довольно глубоко, хотя, если бы рану удалось залечить тут же, она бы не воспалилась и не приносила бы теперь столько неудобств. Но отвлекаться во время битвы Генрих не имел права и потому теперь пожинал плоды: острая, пронизывающая до костей боль порой раздирала всю ногу, от бедра до самых кончиков пальцев, заставляя хромать и скрипеть зубами. Он замер у дверей, опершись о косяк рукой, чтобы немного передохнуть. — Милорд! — позвала вдруг Натали, не смевшая ни присесть, ни даже, кажется, шевельнуться в его присутствии. — Может, вам мазь от боли сделать? Разумеется, лекари делали ему и мазь от боли, и разные снадобья, и особые компрессы, только это ни черта не помогало. Но у Натали были поистине золотые руки, и Генриху даже хотелось верить, что именно её лекарство сумеет уменьшить боль. — Сделай, — кивнул он с благосклонной улыбкой. Лишь когда он оказался у дверей, Натали решилась вернуться в своё креслице возле постели Кристины и принялась за шитьё. Генрих заметил, что она еле сдерживала слёзы, то и дело шмыгая носом и поднося руку к глазам, чтобы стереть солёную влагу. Бедняжка… Все эти три дня, что миновали после битвы, Натали ни на шаг не отходила от Кристины, заботилась о ней как могла, помогала лекарям менять бинты и вливать в неё обезболивающие снадобья наиболее аккуратно, не позволяя ей захлебнуться. В общем, она делала всё, что Генрих хотел бы делать сам, но не мог из-за занятости и нехватки времени. Конечно, он немного разбирался в лекарском деле, однако столь деликатные заботы о молодой женщине мог доверить лишь её служанке, а сам погрузился с головой в управление замком и решение всех проблем, что лавиной навалились на него по окончании битвы. Выйдя в коридор, Генрих замер у лестницы, ведущей вниз, дабы переждать очередную вспышку боли в ноге. Он опёрся руками о перила и поморщился, мысленно ругаясь последними словами. Из-за раны скорость его ходьбы замедлилась раза в три, хотя это было далеко не самое страшное ранение, что он получал когда-либо, но ужасно несвоевременное. Да и возраст давал о себе знать… Сейчас, в первые дни после завершения горячей стадии войны, Генриху постоянно приходилось быть в двух или трёх местах одновременно, носиться сломя голову, много писать и разговаривать с людьми, которые того не желали… И количество всех этих забот меньше не становилось — лишь прибавлялось, нарастало, как снежный ком. — Ты бы хоть костыль или трость где-нибудь нашёл, — вернул его в реальность извечно насмешливый голос Хельмута. — А то я смотреть на тебя не могу, сердце разрывается. — Оно у тебя есть? — в ответ усмехнулся Генрих, обернувшись. Он был искренне рад видеть друга, но боль исказила доброжелательную улыбку, отчего Хельмут, кажется, немного стушевался. Как-то нервно поправил пару верхних пуговиц на своём фиолетовом камзоле, украшенном серебряной вышивкой, и бодрым, по-мальчишески быстрым шагом преодолел разделявшее их расстояние, стуча по каменному полу каблуками высоких кованых сапог. — Нет, отдал баронессе Даррендорф вместе с маминым кольцом, — ухмыльнулся Хельмут. — Но на самом деле я серьёзно… Совсем ты себя не жалеешь, — вздохнул он. Генрих закатил глаза, однако не признать правоту друга он не мог. Помимо всего прочего, его сердце трогало искреннее беспокойство в глазах Хельмута — несмотря на его наглый насмешливый вид. — Хорошо, давай найдём мне трость, — кивнул Генрих, — и потом навестим кое-кого. *** Холод подземелий немного отрезвил его, охладил пылавшую внутри ярость, которая овладела его душой в тот момент, когда Генрих решил спуститься в темницы, и с каждым шагом бушевала всё сильнее, требуя немедленного выплеска. Но со временем всё же улеглась. Вместе с тем холод проникал под одежду, под все эти слои чёрной шерсти и зелёного бархата, вызывая неприятную дрожь. Или это было горькое предвкушение грядущей беседы, видит Бог, не самой простой? Чудом найденная в закромах Эори трость гулко стучала по каменным ступеням. Вопросы роились в голове, один перебивал другой, мысли путались и цеплялись друг за друга, но на свои места всё ставило холодное и жёсткое осознание: вряд ли Генрих получит внятные ответы. Однако попробовать всё-таки стоит. — Ты просто хочешь выплеснуть злость, — уверенно сказал Хельмут, когда они спускались по крутым обледенелым ступеням. Он то и дело поглядывал себе под ноги, боясь запачкать фиолетовый плащ и начищенные сапоги. Генрих лишь покачал головой в ответ. — Я надеюсь, что он расколется быстро и мы поскорее уйдём отсюда, — окинул он взглядом мрачное сырое подземелье. Факелов на это место явно жалели, здесь было легко споткнуться об выбоины в полу или поскользнуться на небольших лужах, обоняние раздражал тошнотворный запах, то и дело туда-сюда сновали крысы, и пауки усердно ткали в углах густую, полную пойманных насекомых паутину — в общем, темница ощущений счастья и спокойствия не навевала. Хотелось покинуть это место как можно быстрее, не оглядываясь, сбежать из этого царства мрака, отчаяния и страха, что буквально витали в воздухе и заражали любого, кто посмел сюда спуститься. Но хуже всего были лица узников. Вопреки всем правилам и обычаям, Генрих велел отправить в темницы шингстенских дворян и рыцарей, которым по-хорошему нужно было выделить мало-мальски приличные комнаты и содержать скорее как гостей, нежели пленников, чтобы сохранить приличный вид для выкупа. Но он попросту не мог позволить захватчикам, прихвостням узурпатора, развязавшего бессмысленную кровавую войну, жить в Эори, словно у себя дома. Поэтому теперь они влачили жалкое существование в холоде и грязи, будучи закованными в цепи и питаясь чёрствым хлебом и водой. Идя вдоль коридора, Генрих старался не заглядывать в камеры, в которых за решётками томились пленённые шингстенцы. И всё же кожей чувствовал их затравленные, отчаянные, гневные, пустые взгляды, ощущал их ненависть и злобу, горечь унижения и страх за будущее… На миг остановился возле одной из камер; во многих из них узники сидели вчетвером-впятером, но эта была занята одним человеком. Генрих пригляделся: в самом дальнем углу камеры, скрючившись в три погибели, сидела женщина. Благодаря слабому свету факела, прикреплённого к стене напротив, были видны её длинные тёмные волосы и довольно изящная фигура, пусть и спрятанная за бесформенным изорванным гамбезоном. Заметив, что на неё смотрят, женщина подняла голову — и Генриха передёрнуло от её опустошённого взгляда и искажённого болью бледного лица. — Что это с ней? — тихо спросил он у сопровождавшего их стражника. Тот отчего-то замялся, не спеша с ответом, и вместо него ответил Хельмут: — Я слышал, её изнасиловали нолдийские солдаты. — Ага, — вдруг кивнул стражник, нервно сжав алебарду, — сказали, мол, шингстенская шлюха ответила за грешки своих сородичей. Только, думаю, миледи очнётся да за такие проделки их по головке не погладит, — ухмыльнулся он. Генрих окинул его строгим взглядом, и эта неуместная ухмылка пропала с лица стражника. Наконец они дошли до самой глубокой части темниц, самой сырой, холодной и тёмной, с единственной тесной камерой. Генрих не мог себе представить, для кого изначально строился этот отсек подземелий, но теперь его самым желанным гостем стал Джонат Карпер. Генрих долго смотрел на него, молча опершись на трость и размышляя, есть ли какой-то смысл задавать ему вопросы — в глазах преступника не было ни капли осмысленности. — Не знаю, милорд, чего вы ожидаете, — вдруг усмехнулся Карпер той частью лица, что была разбита, отчего усмешка вышла поистине жуткой. — Хотите полюбоваться на результаты своих трудов? — Я ожидаю, что ты расскажешь мне всё о своих истинных мотивах, — отозвался Генрих спокойно, хотя это спокойствие далось ему нелегко. — Я решил лично собрать сведения для суда, так что говорить правду — в твоих же интересах. Хельмут, стоявший чуть позади, напрягся, будто готовясь к тому, что ему вот-вот придётся силой удерживать Генриха, чтобы тот не набросился на Карпера — несмотря на разделявшую их мощную решётку. — А вы не догадываетесь? — Хромая, Джонат подошёл ближе и вцепился в толстые прутья, о которые глухо звякнули цепи наручников. Слава Богу, Генрих быстро догадался отыскать в Эори такие кандалы, что сдерживали бы магию в узнике и на все попытки колдовать отвечали бы болью — он помнил из рассказов лорда Джеймса, что этот артефакт в замке есть, и не преминул им воспользоваться при аресте Карпера. — Если ты думаешь, что твоим россказням о мести за жену поверили… — скрежетнул зубами Генрих. — Россказням ли? — хмыкнул Карпер. — Да, казалось бы, этой не очень достоверной истории могли поверить только слабоумные придурки вроде Орелла или Даррендорфа. Но… я понял одну закономерность… — Он вдруг отвернулся и медленно направился в дальний угол тесной тёмной камеры. — Я заметил, что чем большую чушь ляпнешь, тем выше вероятность, что в неё поверят. — Он замер, не поворачиваясь, и продолжил сверлить взглядом склизкую стену. Спина его сгорбилась, словно от непомерной тяжести, а засаленные, криво остриженные волосы сбились в колтуны. Неожиданно для самого себя Генрих мысленно признал правоту Карпера, но тут же не без лёгкой улыбки отметил, что его ложь всё же не смогла отравить весь Нолд. Далеко не каждый вассал леди Коллинз поверил, будто именно она навлекла войну на свою землю, убив леди Карпер на дуэли, наоборот, многие были рады её возвращению и горячо поддержали её… Впрочем, истинное отношение нолдийских дворян к своей сюзеренке ещё проявится — но после окончания войны, когда всё бесповоротно встанет на свои места. — Ты лучше говори по делу, — вновь подал голос Генрих, — именно от твоих слов зависит, будешь ли ты мучиться перед смертью. Карпер вдруг резко обернулся, состроив крайне изумлённое лицо, даже испуганное — и каждая его эмоция казалась какой-то наигранной, неестественной, а жуткая рана на правой щеке, оставленная самим же Генрихом, делала все ухмылки Джоната пугающими. Несмотря на напускную уверенность, он то и дело горбился и дрожал — то ли от страха, то ли от холода. Неудивительно: в сырой и затхлой темнице было даже холоднее, чем снаружи, где бушевала метель и хозяйничал колючий мороз. А Карперу из одежды оставили лишь штаны, шерстяную рубашку и изношенные сапоги. Впрочем, в углу, поверх охапки полусгнившей соломы, валялся тонкий рваный плащ. — Буду ли я мучиться, решать вам? — поинтересовался Джонат. — И вы спрашиваете для себя, из личных интересов, а не ради справедливого суда, верно? Генрих не ответил, ибо сам не мог сказать наверняка. Просто хотел знать, из-за чего погибли лорд Джеймс, капитан Эдит и едва не погибла Кристина… Если не из-за мести Карпера за жену, то по причине его жажды власти и наживы, корысти и жестокости? Это ведь так низменно и отвратительно… Генриха даже передёрнуло, но всё же хотелось верить, что за попыткой Карпера завоевать Нолд стояло нечто большее. Или некто больший. — Твои родители имеют отношение к тому, что ты тут устроил? Твоя мать затеяла всё это, верно? Джонат молчал, вперив в Генриха ошарашенный, полубезумный взгляд и кусая и без того окровавленные губы. Он словно принимал жизненно важное решение, от которого зависела судьба всего Шингстена… Признать мать сопричастной к своему преступлению или нет… Освободить себя от предсмертных мучений, предав леди Элис, или сохранить ей лицо… А возможно, он не думал ни о чём, ибо боль, голод, холод и страх почти сломили его и не давали ему мало-мальски здраво рассуждать. — А отчего леди Кристина не соизволила лично меня навестить? — вдруг задал встречный вопрос Карпер, с трудом сдерживая злорадный, даже зловещий смех. И это стало последней каплей. — Дай ключи, — рыкнул Генрих, кратко кивнув стоявшему позади стражнику. Тот от изумления не сдвинулся с места, зато Хельмут сделал шаг вперёд. — Не нужно, — покачал головой он и положил чуть дрогнувшую ладонь ему на плечо. Генрих выдохнул, безуспешно попытавшись успокоиться. Да, не нужно, так и есть. Но он всё равно это сделает. — Ключи, чёрт возьми, ты дашь мне ключи или нет? — рявкнул он омертвевшему стражнику. Большой, покрытый ржавчиной ключ чуть не выпал из рук, пока Генрих отмыкал старый замок. Наконец решётка со скрипом открылась, и Карпер вздрогнул, будто только что осознал происходящее; улыбка резко пропала с его лица, глаза округлились ещё сильнее в первобытном страхе за свою жизнь, и он медленно попятился к стене, не отрывая от Генриха ошалевшего взгляда. Тот схватил Джоната за грудки и впечатал в стену — раздался глухой стук черепа о камень. Дикий ужас узника, его бессмысленные барахтанья в попытке освободиться из мёртвой хватки, горящие испугом и безумием глаза подпитывали ненависть, костью застрявшую в горле, подливали масла в пламя ярости, что заставила Генриха ещё раз хорошенько встряхнуть Карпера, чуть оторвав от пола, словно тряпку, и заорать не своим голосом: — А то ты не знаешь, мразь, что едва не убил её! — О, — проскрежетал Карпер, стараясь успокоить сбившееся от страха дыхание, — мне жаль, что так вышло… Повисла тяжёлая, давящая тишина. Генрих разжал пальцы, скривившись от отвращения, отпустил Джоната и потянулся было к трости, сиротливо валявшейся на полу среди грязной соломы, но Хельмут вдруг первым поднял её. — Не пачкай руки, — посоветовал он со вздохом, хотя глаза его как-то странно, лихорадочно блестели. Генрих качнул головой и взял трость. Поудобнее перехватил её посередине и резко замахнулся. Тяжёлый набалдашник опустился на плечо Карпера — тот охнул, схватился за ушибленное место, согнулся… Тут же получил следующий удар — по коленям, отчего рухнул на пол и слабо простонал. Генрих, преодолевая брезгливость, приблизился к нему и взглянул сверху вниз с презрением. Спиной он чувствовал, что Хельмут смотрит напряжённо, недоуменно и чуть испуганно… Но если бы он оказался в подобном положении, если бы в его руках была эта трость, а важная для него женщина едва не погибла, разве не поступил бы он так же? Если бы ему выпал шанс не мгновенно прикончить бастарда Хейли удачно брошенным ножом, а поиздеваться над ним подольше, неужели он бы этим шансом не воспользовался? Ярость в сердце вскипела с новой силой. Генрих сжал трость. Следующий удар был куда злей предыдущих, но и он казался недостаточным: хотелось врезать Карперу по лицу кулаком или, не жалея сил, носком кованого сапога, выбить все зубы, переломить нос, превратить его лицо в кровавое месиво из ошмётков кожи, мяса и раздробленных костей… Изломать ему рёбра, чтобы впились в лёгкие, смешать все внутренности в невообразимую кашу… Но, как только набалдашник трости треснул его по хребту, Генрих остановился. Сквозь туман яростного полузабытья он слышал, каким тяжёлым, рваным и сбитым стало его дыхание, как бешено колотилось его сердце… Всегда идеально причёсанные волосы растрепались и упали на лицо, прилипнув к горячей, словно от лихорадки, коже. Напряжённая рука, уставшая бить сжавшегося в комок, скулящего Карпера, уже не чувствовала трости. — Да, милорд, не пачкайте руки, — вдруг процедил тот и закашлялся. Генрих решил воспользоваться возможностью — избитый, запуганный Джонат, явно опасавшийся последующих ударов, вполне мог проболтаться… — Какое отношение к развязанной тобой войне имеет леди Элис Карпер? — устало проговорил Генрих, чуть наклонившись. — Никакого… Карпер скрипел зубами от боли, царапал каменный пол отросшими грязными ногтями и то и дело кидал затравленные взгляды на трость, которую Генрих так и не опустил, словно был готов нанести ещё хоть сотню ударов, лишь бы выбить из узника правду. — Она не могла не знать, что ты собрал армию, получил поддержку фарелльских наёмников и вместе с женой отправился завоёвывать соседний аллод, — подал голос Хельмут — он по-прежнему стоял в коридоре темницы, скрестив руки на груди, ибо ему было попросту противно заходить в грязную камеру. — Она знала… Сердце пропустило удар, Генрих, казалось, даже задержал дыхание, ожидая дальнейших слов Карпера. Неужели он сейчас расколется? Признает участие матери в этой войне и её ведущую роль? Слабая, робкая надежда постепенно возвращала в явь из созданного ненавистью и гневом полузабытья. И тут же дала о себе знать боль: режущая, огненная — в раненой ноге и пульсирующая, навязчивая — в голове. Сколько он не спал? Сутки? Больше? — А вы у неё спросите, что она знала, — продолжил Карпер, не поднимая лица. Попытался было встать, но, увидев очередной замах трости, сжался. — Неужели вы не вызовите её на суд? — Если она не имеет отношения к войне, то почему не попыталась остановить тебя? — устало спросил Генрих, уже окончательно потерявший надежду на вразумительный ответ. — Она за меня не в ответе, я уже не дитя, — заметил Карпер, не сдержав болезненной ухмылки, вновь обезобразившей его израненное лицо. По сути, он был прав — леди Элис за сына и впрямь не отвечала, правда, вся ответственность за шингстенского наследника лежала на лорде Киллеане, и его спасало лишь то, что он был тяжко болен и за него правила жена. Хотя она титулом регентши не обладала, что и освобождало её от необходимости отвечать за действия сына. Ловко они это придумали, конечно… В то, что леди Элис к войне отношения не имела, Генрих не верил, однако он не имел ни доказательств, ни свидетельств: Джонат не только молчал, изредка выдавая лишь бессмысленные, путаные фразы, он, по-видимому, уничтожил все улики, все доказательства, не оставил ни письма, ни клочка пергамента. Но ведь Элис не могла не знать, Генрих в этом не сомневался, к тому же наверняка её роль была ведущей и решающей… Но что ей было нужно от Нолда? Джонат не угадал: на суд её вызывать не станут, времени нет, да и Кристина, скорее всего, настоит на скорейшей казни своего врага без подробных разбирательств. Допрашивать вассалов Карпера Генрих смысла не видел: они могли ничего не знать о тайном руководстве леди Элис и подчиняться лишь Джонату и Анабелле — до того, как та погибла, естественно. К тому же они и так томились в темнице, так что о пытках тут и речи идти не может — Карпер обречён на казнь, но этих людей ещё предстоит вернуть домой за щедрые выкупы. Воспоминание о Кристине повлекло за собой решение: плевать на Элис и её планы. Что сделано, то сделано. Лорда Джеймса убила не она, чуть не убила Кристину не она. Не она приказывала своим людям грабить и разорять Нолд, резать местное население, насиловать бедных женщин, жечь деревни и вешать сопротивленцев. Генрих не знал леди Элис лично, но был уверен: она бы действовала куда осторожнее, дипломатичнее, дабы переманить вассалов Коллинзов на свою сторону не глупой ложью, а куда более хитрыми способами, с выгодой и для неё, и для нолдийских дворян. И кто знает, чем бы тогда обернулась попытка Генриха освободить Нолд… — Если твоей матери ничего не нужно, то что было нужно тебе? — нарушил затянувшуюся тишину Хельмут. — Неужели тебе мало твоего наследства? Шингстен немногим меньше Нолда и явно не беднее. — Да, но всегда хочется большего, не так ли? — отозвался Джонат, не решаясь поднять головы. — И ты ему веришь? — тихо обратился Хельмут к Генриху. — Нет, не верю, — твёрдо сказал тот. — Но, что бы там леди Элис ни хотела на самом деле, это не она отказалась по-хорошему сдаться, даже осознавая своё безвыходное положение, и не из-за неё в итоге погибли наши люди, а из-за этого ничтожества. — Он пнул Карпера под рёбра, отчего тот коротко взвыл. — Так что пусть он и сдохнет. С этими словами он вышел из камеры, и стражник расторопно запер её и повесил ключи себе на пояс, уже явно сто раз пожалев, что согласился выполнить приказ лорда Штейнберга. А тот не преминул предупредить стражника стальным голосом: — Никому не смей говорить, что мы были тут. И, чтоб наверняка, сунул ему небольшой заранее приготовленный кошель с серебром. Вскоре они с Хельмутом поднялись на свежий воздух, и Генрих сделал глубокий вдох — неповторимый аромат подземелий, сырости, нечистот и крыс никак не прекращал терзать его обоняние. Солнце, то и дело прячась за рваными серыми облаками, сияло в зените, блики плясали на недавно выпавшем снеге; метель наконец улеглась, но ветер дул по-прежнему пронзительно и яростно, покалывая лицо, а с неба падали мёрзлые белые хлопья. Они замерли у входа в темницу, и тут же к ним подбежал запыхавшийся, взволнованный Рихард. Поклонился, уже так привычно и сдержанно улыбнулся Генриху и, поправив чёрный меховой плащ, сказал: — Ваша светлость, то письмо в Даррендорф, которое вы просили отправить… Теперь ведь не надо? — Давай его сюда, — отозвался Хельмут и, кажется, чуть покраснел, что не могло не вызвать у Генриха короткую добродушную ухмылку. — Чуть позже ты всё-таки отправишь туда письмо, но другое, ладно? А сейчас свободен. Рихард вновь поклонился и едва ли не бегом бросился в замок — видимо, замёрз. — К слову о письмах… Ты уже сообщил Хельге последние новости? — поинтересовался Генрих, опершись на трость — в ноге снова загорелась боль из-за подъёма по крутой выщербленной лестнице. — Написал хотя бы о том, что ты жив? Хельмут лишь отмахнулся и отвернулся, делая вид, что поправляет капюшон своего плаща и это дело занимает его сильнее, чем письмо сестре. Генрих вздохнул. За всё время войны его друг не написал Хельге ни слова, за него писал он сам, сообщая ей, что Хельмут жив, и справляясь о её делах. Поэтому придётся писать и теперь. Но сначала стоит всё же навестить Кристину — и заодно забрать у Натали обезболивающую мазь.