Серебро и сталь

Король приговорил Карпера к смертной казни через отрубание головы. Впрочем, Кристина, наплевав на все законы и обычаи, лучше бы повесила его — или вообще оставила гнить в темнице до конца дней. Хотя приговор короля её вполне удовлетворил, однако при этом какое-то странное чувство змеёй сдавливало сердце и мешало радоваться тому, что справедливость наконец восторжествовала. Казалось, что-то не так, не все виновные наказаны, не все тайны раскрыты… Как будто вообще война закончилась преждевременно. Вассалам Карпера повезло больше, чем ему самому. Они оставались пленниками в Эори и теперь ждали выкупа от своих семей, с которыми уже велись переговоры. Причём Кристина была крепко уверена: среди этих людей наверняка найдутся мерзавцы похуже Хейли, заслуживающие той же участи, что и их хозяин. Но при этом она понимала, что выкупы за них неплохо пополнят значительно оскудевшую казну Эори. И что же, пополнение казны — вот и вся цена за этот непрочный мир? Навязчивые путаные мысли отвлекали от дела. Оторвавшись от созерцания бледного рассвета за окном, Кристина взяла со стола один из пергаментов и принялась перечитывать то, что бегло набросала на нём около часа назад. Всю ночь она проработала в отцовском кабинете — едва ли не в единственной комнате в Эори, где за время её отсутствия хорошо топили. Уже ничто не говорило о недавнем присутствии врага в этом месте: Кристина надеялась найти среди оставшихся здесь вещей Карпера магические артефакты, его переписки с родителями, приказы или договоры, но в итоге ничего не обнаружила, кроме всяких мелочей вроде обрывков стихов, сломанных перьев, пустых чернильниц, перчаток и поясов. Поэтому в сердцах велела слугам вынести всё вон с её глаз и сжечь от греха подальше. За всё время её работы прогорело не менее двадцати крупных свечей, было сломано несколько перьев и истрачены две полные чернильницы. Под утро у Кристины разболелись глаза и спина, в пальцы въелись чернила, однако она была очень довольна собой и итогами своих трудов. Вчера вечером они с Альбертой рассчитали, сколько денег придётся потратить на восстановление Вэйда: сумма вышла немаленькой, и Берта вежливо благодарила и уверяла, что со стройкой не торопит, хотя было понятно, что её дело не терпит отлагательств. Во время битвы Альберта руководила одним из флангов и, как ни странно, отделалась лишь парой царапин и новой седой прядью в чёрных волосах — притом её никогда нельзя было упрекнуть в чрезмерной осторожности и уж тем более трусости. Она хотела уехать тем же утром, но Кристина уговорила её остаться на пир: всё-таки вклад Альберты в победу был весомым, нельзя было её не почествовать. — Мы с сестрой пока у Смита поживём, — сказала она с тёплой улыбкой. — Анжелика там, судя по её письмам, неплохо прижилась, за старым Рудольфом ухаживает… Кажется, она наконец-то пришла в себя после гибели мужа, — подмигнула Берта. Узнав о нолдийцах, которые изнасиловали шингстенскую пленницу, Кристина испытала жгучее разочарование, едкое и глубокое. Конечно, она понимала, что плохие люди найдутся на каждой из воющих сторон — вспомнить хотя бы тех дезертиров, приговорённых ею к смерти… Шингстенка жалости и сочувствия у Кристины не вызывала, но было крайне неприятно думать о том, что в её армии нашлись подобные бастарду Хейли нелюди, способные сотворить с женщиной такое… Альберта нашла решение и тут: предложила отправить этих преступников не на лесоповал или каменоломни вместе с шингстенскими солдатами, а на юг — отстраивать Вэйд. Так они искупят свою вину, да и, может быть, на месте руин новый замок возникнет чуть быстрее. Также требовалось отложить деньги на восстановление и других замков, а ещё наградить вассалов, с помощью которых была выкована победа. Так как никого из Бейкеров не осталось в живых (Кристина чувствовала, что мысли об этом до сих пор наполняют душу ядом вины и боли), нужно было передать кому-то их земли — может, распределить между ближайшими феодалами… А ещё Кристине предстояло решить судьбу Софии, раз уж та согласилась поскорее выйти замуж. Да, она неплохо доказала свою самостоятельность, но всё ещё нуждалась в защите и заботе — и помощи с младшим братом. Впрочем, Кристина уже знала, как поступить с Даррендорфом; возможно, он как раз таки потребует меньше всего затрат и хлопот. О том, сколько лет ей придётся отдавать долги лорду Штейнбергу, Кристина старалась не думать. Чтобы достать необходимые деньги, мало ждать выкупов и репараций от Шингстена — нужно наладить прерванную торговлю с Фареллом, извлечь как можно больше выгоды с северных каменоломен и Серебряного залива, который всё ещё богат рыбой. А вот увеличивать подати с крестьян не стоит — так можно и бунт спровоцировать, который окончательно уничтожит и без того разорённую землю… Отложив пергамент, заполненный множеством цифр, Кристина прикрыла глаза и улыбнулась. Вытянула затёкшие ноги, обутые в простые кожаные туфли, повела плечами… Отец не раз предупреждал её, что править сложно и порой невыразимо скучно, но пока эти заботы ей нравились: от войны она смертельно устала, а вот заниматься «скучными» мирными делами было в самый раз. Да, восстановить и вернуть можно всё, кроме тех людей, что погибли за неё. Утро окончательно вступило в свои права, заполнив небольшой кабинет пока ещё тускловатым прозрачным светом, в котором плясали пылинки. В свечах больше не было надобности, и Кристина задула огоньки слабым выдохом. Вытерла о влажную тряпицу испачканные чернилами пальцы, поправила широкий синий ободок в волосах… Хотела было встать и пройтись по кабинету, чтобы размяться, но в тот же миг в дверь настойчиво постучали, и Кристина поспешила пригласить пришедшего войти. Барон Штольц, как всегда, одетый с иголочки, сиял во всех смыслах этого слова. В ясных голубых глазах блестело вечное самодовольство, губы изогнулись в усмешке, пальцы в чёрных кожаных митенках то и дело поправляли белоснежный шейный платок, скреплённый брошью с жемчугом. Его весьма привлекательный облик заставил Кристину задуматься о своём внешнем виде: на ней было старое серое платье-котарди с рядом пуговиц спереди, как у простой горожанки; об истинном положении хозяйки свидетельствовала лишь серебряная вышивка на ободке, что кое-как приглаживал растрёпанные волосы. Штольц слегка поклонился. — Миледи хотела меня видеть? — Голос его звучал весело, будто он и вправду был рад знать, что Кристина жива и относительно невредима. — Хотела, — кивнула она, натянув вежливую улыбку. — Прошу, садитесь. Он устроился в резном кресле, обитом чёрным бархатом; Кристина предложила ему вина (как раз недавно слуги принесли штоф её любимого красного сухого взамен небольшой приземистой бутыли бьёльнского шнапса, из которой Кристина постепенно отпивала по глотку в течение всей ночи, иначе бы уснула прямо на этих пергаментах), но Штольц отказался: — Спасибо, я не пью. Давайте сразу к делу, не будем ходить вокруг да около. Сегодня сразу после казни я собираюсь домой, сами понимаете… — Да, должно быть, ваша сестра вас заждалась, — вспомнила Кристина. — Несомненно. «Он как-то подозрительно дружелюбен со мной», — мелькнуло в её голове. Возможно, то, что он дважды спас её во время битвы, немного смягчило его сердце… Но ведь барон Хельмут никогда не был жестоким или бессердечным человеком: его преданность лорду Штейнбергу вызывала неподдельное восхищение, хотя непомерная гордыня и заносчивость раздражали — однако чем-то же он привлёк внимание Софии Даррендорф! Задумавшись о том, как начать разговор, Кристина опустила глаза и заметила на юбке своего серого платья чернильное пятно. Чёрт. — Напомните, ваша светлость, сколько вам лет? Кажется, этот вопрос слегка ошеломил барона Хельмута. Он хмыкнул, вальяжно расселся в кресле, закинув ногу на ногу, и бросил короткий взгляд на висящий на стене щит с гербом Коллинзов — чёрные скрещенные мечи на белом поле. — Летом стукнуло тридцать, — наконец ответил Штольц. — И отчего же до сих пор не женаты? Стараясь скрыть нарастающее удивление, он вновь коротко хохотнул и нервно пригладил и без того идеально расчёсанные золотые волосы. Кристина же, несмотря на напускное безразличие, даже некоторую игривость, заметно волновалась: побелевшие пальцы сжали шерстяную ткань платья, размазывая по ней несчастное пятно. — Не везло с невестами, — уклончиво ответил Штольц. — А вы хотите предложить мне жениться на вас, миледи? Кристина нервно усмехнулась. Вот мерзавец… — Брось, Хельмут, — негромко рассмеялась она, кладя обе руки на стол. — Мы слишком многое пережили вместе, чтобы продолжать обмениваться колкостями. — И всё-таки? — Штольц, кажется, не заметил, что она начала называть его на «ты», и про ту пощёчину даже не вспомнил… — Я к тому, что я знаю девушку, которая бы тебе… подошла. Штольц взглянул на Кристину заинтересованно, даже чуть заволновался, словно речь шла не о браке, а об очередной войне. — Ты же помнишь Софию Даррендорф? — уточнила она, наблюдая за тем, как меняется его лицо. — Она такая красивая, с рыжими волосами… — Конечно, — отозвался Штольц и, как показалось Кристине, облегчённо выдохнул. — Её чуть не прирезал ублюдок Хейли, вовремя я вогнал ему нож в глаз… Если честно, я целился в шею, но ты так удачно пригнулась… Кристина кивнула, мол, всегда пожалуйста, и продолжила: — Софии всего семнадцать, а её брату вообще четыре. Столь молодым людям, как ты понимаешь, будет непросто поднять свою землю после войны. — Она вздохнула и всё-таки встала, опершись руками о столешницу. Высокий массивный стол скрыл пятно на её платье. Кристина едва заметно повела плечами и внимательно взглянула в глаза Штольца. Она больше не улыбалась и не шутила: настало время для решения серьёзного вопроса, и от ответа Хельмута зависело многое. — Можем ли мы с её светлостью рассчитывать на твою помощь? С его лица тоже пропала нахальная улыбка, он выпрямил спину, задумался… В кабинете воцарилась пронзительная тишина, и было слышно, как в очаге трещат дрова, за окном воет ветер, а под крышей воркуют замёрзшие голуби. — Ты предлагаешь мне жениться на ней? — тихо переспросил Штольц, почти не шевеля губами и глядя куда-то вниз. Кристина медленно кивнула. Она понимала, что подобные вопросы требуют долгих раздумий, взвешивания всех «за» и «против», советов родственников и сюзерена… И быстрого ответа она не ждала, но Штольц вдруг хохотнул, поднял на Кристину абсолютно счастливые глаза и сказал: — А, собственно, почему бы и нет? *** — Миледи, рад видеть вас в добром здравии! — Надо сказать, мы нисколько в вас не сомневались, ваша милость. — Теперь ваши сила и выносливость уж точно войдут в легенды… Слушая эти льстивые приветствия вассалов лорда Штейнберга, Кристина с усмешкой вспоминала, как они не хотели брать её в поход, уверяли, что ей, хрупкой, нежной женщине, не место на войне и что в решающую битву её и вовсе пускать не следует… Ей не давали права голоса на военных советах, ей открыто пренебрегали, а в случае с Штольцем — ещё и насмехались над ней. Но Кристина показала им, чего стоит. Впрочем, слова всех этих мужчин для неё были не так важны, как мнение лишь одного — того, что ждал её у лестницы на крепостную стену, сияющий сдержанной мягкой улыбкой. Уж в его-то искренности, в отличие от всех прочих мужчин, Кристина не сомневалась. Из-за крепостной стены выглядывали робкие лучи зимнего солнца, которое только недавно освободилось от снеговых облаков, разогнанных лёгким ветерком. Сверкающий снег скрипел, хрустел под ногами, колючий мороз слегка пощипывал лицо, чистый воздух наполнял лёгкие бодрящей прохладой. В общем, день выдался просто чудесным. Сегодня Кристине предстояло воочию увидеть Нижний город и его жителей впервые после своего возвращения домой. Рядом с лордом Генрихом стоял король, Фернанд Второй — мужчина среднего роста, средних лет и средней внешности. Его богатый плащ был оторочен горностаем, на пальцах сверкали золотые перстни, берет украшала изящная вышивка и длинное фазанье перо, но особой монаршей стати, полного достоинства и величия взгляда, благородных жестов ему явно недоставало. Несмотря на то, что король уважения не внушал, Кристина присела в сдержанном реверансе. Фернанд лишь коротко кивнул, а лорд Генрих взял её затянутую в кожаную перчатку руку и осторожно пожал. — Как ты? Готова? — одними губами шепнул он, глядя на неё подбадривающе. Кристина кивнула: на самом деле готовой она себя ни капли не чувствовала, ибо не могла предугадать, как встретят свою леди горожане, её подданные, будут ли они ей рады, наверняка зная, что война началась из-за неё. Удушающее волнение заставляло её дрожать, она почти не чувствовала ног, когда поднималась по крутой лестнице; по-детски хотелось закрыть глаза и заткнуть уши, особенно сейчас, перед полуднем, когда солнце уже вот-вот засияет во всю мощь… А под этим солнцем Кристину ждали сотни, тысячи людей, чьи судьбы отныне были в её руках. Она осторожно поднялась на крепостную стену вместе с королём и лордом Штейнбергом — если бы последний не продолжал поддерживать её за руку, Кристина бы точно упала на потеху толпе. Всё и так было как в туманном сне, полубреду, прямо как в тот миг, когда она выплыла из чёрного небытия в холодную явь, очнувшись после битвы и ранения… Здесь, наверху, тоже было холодно — ветер вновь разбушевался, грозя вернуть на небо снеговые тучи и скрыть неуверенное солнце. Длинный чёрный плащ развевался за спиной Кристины, а синий худ держался на её голове каким-то чудом, но даже плотная двуслойная шерсть и меха от стужи особо не спасали. Каково же было этим людям, простым горожанам, что собрались у подножия Эори, чтобы поприветствовать их новую леди? Кристина помнила, как громко, срывая голос, говорила своим людям что-то о долгожданной победе, которую она смогла одержать благодаря неоценимой поддержке союзников; об ответственности, полученной от покойного отца вместе с наследством, об ожиданиях, которые на Кристину возложило всё государство — тут не обошлось без осторожного кивка в сторону короля, — и о том, как она постарается оправдать эти ожидания, принеся Нолду процветание, мир и светлое будущее… Наконец, Кристина объявила, что казнь человека, принесшего на эти земли войну, смерть и разрушение, состоится прямо сегодня, ровно в полдень, и радостные крики толпы оглушили её, грозя сбить с ног напором, подобным силе горной реки. По сути, она зря опасалась: жители Нижнего города были рады ей, а недовольные, гневные лица попросту терялись в водовороте радостных и счастливых. Кристина не знала, насколько было искренно это счастье и стоит ли расценивать улыбки и ликующие возгласы горожан как проявление любви к ней. Впрочем, эту любовь ей ещё предстояло заслужить: ведь пока людям любить её почти не за что. Собственные слова о казни заставили Кристину вздрогнуть и забеспокоиться; когда они спустились со стены, она поспешила обратиться к королю: — У нас никогда не было палача… Смертная казнь в Эори случалась редко, но если было необходимо, то отец делал всё сам. — Нервным жестом она вновь поправила свой худ, из-под которого выглядывали выбившиеся пряди. — Простите, ваше величество, но сама я вряд ли смогу… Отрубить голову с первого раза Кристине попросту не хватит сил, это опозорит и приговорённого к «чистой» дворянской смерти Карпера (впрочем, чёрт с ним), и её саму. У палачей это непростое искусство передаётся от отца к сыну, и как бы ни хотела она собственноручно убить своего врага, придётся уступить эту честь кому-то ещё. Король взглянул на Кристину удивлённо и зябко пожал плечами — с неба вновь посыпался снег, и дававшее совсем слабое тепло солнце скрылось за облаками. И казалось, что слегка усилившийся зимний холод теперь волновал Фернанда сильнее, чем то обстоятельство, что казнить преступника было некому. — Тогда, может быть, ваше величество позволит мне исполнить приговор? — предложил вдруг лорд Генрих. — Если миледи не против… — ещё больше растерялся король. Присутствие лорда Штейнберга будто подавляло его, довлело над ним, заставляя забыть о том, кто здесь сюзерен, а кто вассал… Король казался человеком ведомым и уступчивым, неудивительно, что властитель Бьёльна рядом с ним выглядел куда более похожим на истинного государя. — Разве я могу быть против? — опустила глаза Кристина, сдерживая ухмылку: нерешительность короля её даже забавляла, хотя по-хорошему должна была скорее пугать. А когда Фернанд оставил её с лордом Генрихом наедине, удалившись на верхний балкон одной из башен, чтобы оттуда наблюдать за казнью, Кристина тихо попросила: — Пожалуйста, сделайте это Праведным. Хотелось верить, что сегодня клинок этого меча обагрится чужой кровью в последний раз. …Джоната Карпера вывели на эшафот, облачённого, по обычаю, в длинную белую рубаху — новую и чистую, совершенно не вязавшуюся с его видом. Ноги его почти не держали, голова была опущена в безуспешной попытке скрыть от чужих глаз изувеченное лицо… Дрожащие то ли от холода, то ли от испуга руки были связаны за спиной грубой верёвкой. Кристине вдруг стало интересно, что он чувствовал теперь, за считанные мгновения до смерти. Смирился со своей участью или ещё надеялся на какое-то чудо? Жалел о развязанной войне или был счастлив, что отомстил за жену, пусть и ценой собственной жизни? Может, ждал скорой встречи с Анабеллой? Этого уже никто не узнает — и слава Богу. Сначала Кристине подумалось, что сил смотреть на казнь у неё нет. Она прикрыла глаза, приложила ладонь к вновь начавшей беспокоить ране… С неё уже давно сняли швы и повязки, она больше не кровоточила, лишь побаливала иногда, когда Кристина чересчур нервничала, как сейчас. Слишком много смертей она уже повидала, причём смертей близких ей людей, чтобы теперь наслаждаться смертью врага. И всё же что-то не позволило Кристине не смотреть. Глаза распахнулись будто бы сами собой, и она с ужасом осознала, что рада видеть то, что видела. Двое гвардейцев заставили Карпера опуститься на колени и приложить голову к холодной плахе. Лорд Генрих снял с головы шаперон, показывая самому Господу свою готовность нести ответственность за грядущую казнь; стянул с рук перчатки, не боясь обагрить ладони чужой кровью… Извлёк из ножен меч, покрепче обхватил рукоять и снёс преступнику голову одним верным ударом. Кристина и моргнуть не успела, даже не вздрогнула, с поразительным спокойствием наблюдая за тем, как густая кровь мерно течёт по припорошенным снегом доскам эшафота. Когда всё было кончено, Кристина поспешила вернуться в замок — вечером будет пир, нужно хорошенько всё подготовить, проследить за блюдами и напитками, убедиться, что в люстрах достаточно свечей, что гобелены и знамёна починены и развешаны, что во всех помещениях чисто и тепло… И забыться в этой суете, в бесконечных заботах и мелких хлопотах, стараясь не вспоминать ту жутко чарующую картину — поток алой крови на белом снегу… Но лорд Генрих её задержал. Он вернул ей меч, предварительно очищенный Диконом от крови, и спросил: — Вы не могли бы подойти со мной к королю? — Он улыбался, но в глазах читалось странное судорожное беспокойство, словно убийство Карпера далось ему непросто. Отдав меч слугам, чтобы отнесли его в её покои, Кристина неуверенно кивнула. Лорд Генрих взял её под руку, и они быстро пошли к Южной башне — той, откуда король наблюдал за казнью. Чтобы с непривычки не запутаться в собственных юбках, Кристине приходилось чуть приподнимать ткань одной рукой, выставляя напоказ высокие сапоги из тёмно-коричневой потёртой кожи. Возможно, вкупе с новым синим платьем из лучшей шерсти, украшенной серебряной вышивкой и блестящим шёлком, они смотрелись не вполне уместно, но уж лучше казаться людям нелепой, чем мёрзнуть на морозе. Лорд Генрих же, как всегда, выглядел превосходно: под серым плащом, подбитым собольим мехом, виднелся чёрный дублет с зелёной бархатной отделкой, что подчёркивала цвет глаз; к кожаному поясу с серебряной пряжкой были прикреплены ножны с мечом, а фестоны на чёрном шапероне спускались до плеч и были вырезаны крайне причудливым образом. И ведь именно в таком виде нужно представать перед королём… Фернанд задумчиво смотрел на стремительно мрачнеющее небо, опираясь руками о грубоватые перила балкона. Сложно было догадаться, о чём думал король: возможно, ему наконец пришло в голову укрепить свою власть в государстве, прекратить во всём полагаться на лордов и навести порядок сильной рукой? В любом случае, Кристине хотелось, чтобы король поскорее уехал и перестал делать вид, что имеет здесь какое-то влияние. Впрочем, на пир он наверняка останется, но после… После пира уедет не только он. Отчего-то эта мысль кольнула её сердце неприятной тоской. Разумеется, Кристина будет скучать, скучать по всем, кто был с ней в течение этих долгих, трудных месяцев… Даже по Гидельштосу и Штольцу, но особенно сильно — по ставшему истинно близким ей лорду Генриху, что всегда поддерживал её, утешал в трудные моменты и никогда не ставил под сомнения её решения. Но с ними Кристина ещё наверняка увидится, в отличие от тех, кого она потеряла навсегда. Ей жутко не хватало Оскара, да и герцога Рэйкера тоже, а рана, оставленная смертью отца, пожалуй, уже никогда не заживёт. — Ваше величество? — начал Генрих, поклонившись, и Кристина тоже спешно сделала реверанс, опустив взгляд, как подобает истинной леди. — Могу я попросить вас об одной услуге? Фернанд вытянулся, словно струна, и обеспокоенно сглотнул. — Конечно, милорд. Для вас — что угодно, конечно, в пределах разумного… — Мы с леди Кристиной всего лишь просим вас дать разрешение на объединение наших земель, — чётко выговорил лорд Штейнберг и нервно усмехнулся. Кристину словно облили добрым ведром ледяной воды. Она почувствовала, что её сердце сначала пропустило удар, а потом забилось так отчаянно, будто желало разрушить грудную клетку. Кровь в жилах стала нестерпимо горячей, и, чтобы унять дрожь в пальцах, Кристина нервно вцепилась в рукав лорда Генриха. Что, чёрт возьми, происходит? — Я извиняюсь, по причине брачного союза или?.. — замялся Фернанд, округлив глаза. — Именно, — отозвался Генрих и бросил короткий взгляд на Кристину, будто прося подыграть. Она уверенно закивала, делая вид, что всё под контролем, хотя в её голове царили блаженная пустота и непонимание. Но рана в боку, на удивление, не пульсировала болью и вообще никак не давала о себе знать, как обычно бывало при волнении или страхе. Впрочем, возможно, дело в том, что она уже потихоньку начала заживать. — Разумеется, вы только… — Король был явно поражён не меньше Кристины, но, в отличие от неё, имел право этого не скрывать. — Вы только до вечера принесите мне все документы, я подпишу… Это же общая казна, общая армия, вы же понимаете? — Лорд Штейнберг кивнул, и Фернанд выдохнул с облегчением, явно довольный тем, что все связанные с объединением земель трудности придётся решать не ему. — Вот и замечательно. Мои поздравления. И он тут же покинул балкон, не попрощавшись. Тогда-то Кристина и очнулась. Она выпустила руку Генриха и взглянула на него вопросительно — а он всё ещё как-то нагло, самодовольно, почти по-кошачьи улыбался… Эта улыбка обезоруживала, и если поначалу Кристине хотелось кричать и возмущаться, то теперь она понимала, что попросту не может на него злиться. Она зашла внутрь башни и, дождавшись, когда Генрих догонит её, задёрнула плотные алые шторы с золотистой бахромой, что закрывали вход на балкон. В коридоре стало темно, лишь оранжевый свет факелов слегка прорезал густой мрак. Причём тут было гораздо теплее, чем снаружи, и лорд Генрих быстро стянул с головы шаперон; Кристина тоже сняла капюшон худа, тряхнув волосами, чтобы не лезли в лицо, скрестила руки на груди и заговорила: — Знаете что, милорд? Так предложения руки и сердца обычно не делают. — Послушай. — Генрих коснулся её плеча, подходя ближе. Улыбка пропала с его лица, взгляд стал серьёзным и даже каким-то виноватым, но речь его звучала уверенно, словно была тщательно продумана заранее, и при этом определённо искренне. — Ты мне небезразлична, и я вижу, что это взаимно. Я был почти уверен, что ты ответишь согласием. — «Почти», — хмыкнула Кристина. — Если это не так, я прошу прощения, — наклонил голову он, — и всё же нам в любом случае стоит пожениться, чтобы объединить наши земли. Если Шингстен захочет взять реванш — а он, поверь мне, захочет, — вдвоём мы станем для него куда более серьёзным противником, чем поодиночке. Да и с собственной землёй тебе, молодой незамужней женщине, будет справиться нелегко — уж в таком мире мы живём, — с досадой вздохнул Генрих, будто не был одним из тех, кого этот мир боготворил и превозносил только за то, что он родился мужчиной. — Этот союз выгоден нам обоим, но в первую очередь — тебе. Я обещаю, что со мной ты не лишишься свободы и независимости… И, если не захочешь делать наш брак полноценным, настаивать не буду. Поэтому имею наглость надеяться, что ты согласна. — Вы не оставили мне выбора, спросив сначала его величество, а потом уже меня, — стараясь выдерживать соответствующую обиду в голосе, отозвалась Кристина. — Если хочешь, я на колени встану… — Не надо, — засмеялась она. — Я согласна. А потом он прижал её к себе, и она окончательно передумала отказывать. *** Несмотря на полуденный час, в кабинете лорда Джеймса по-прежнему царил полумрак: Кристина помнила, что отец редко раздвигал здесь шторы, и поэтому теперь тоже задёрнула их. Она наконец-то сняла свои сапоги, переобувшись в лёгкие кожаные туфли. Слуги принесли кувшин чистой воды, в которой Генрих вымыл руки, и поставили на стол бутыль красного вина и два бокала. Впрочем, Кристина не торопилась пить, лишь молча наблюдала за плещущейся в бокале алой жидкостью, в то время как Генрих из своего бокала отпил уже половину. В голове роились тысячи вопросов, планы сменяли один другой: надо бы сейчас всё-таки немного отдохнуть, выпить и заняться пиром… А ещё составить прошение на имя короля… — И как давно вы приняли это решение? — робко спросила Кристина. — Давай ты уже наконец начнёшь называть меня на «ты», — мягко поправил Генрих. — Ты теперь моя невеста, эти формальности уже ни к чему. Слово «невеста» в отношении себя казалось Кристине донельзя странным: она ведь не собиралась становиться чьей-то невестой в ближайшее время… А уж о том, чтобы стать невестой лорда Генриха Штейнберга, и вовсе думать не смела. Так, может, это сон? Зачастую её кошмары начинались столь же обыденно на первый взгляд, но что-то неуловимо странное, пугающее быстро давало о себе знать и превращало вполне бытовую, наполненную спокойствием и размеренностью картину в личный ад Кристины. Но время шло, а вокруг ничего не менялось. Всё те же кожаные перчатки Генриха лежали на столе рядом с каким-то пергаментом, всё так же падал снег за окном, ветер, набирая мощь, начинал завывать тревожную песню… Нет, это не сон, но Кристина всё равно испытала приступ удушающей тревоги, от которой у неё задрожали руки — пришлось зажать их между коленями, чтобы успокоиться. — На самом деле всё не так просто. — Генрих поставил свой бокал на стол и откинулся на спинку кресла. — О нашем браке думал ещё твой отец. — Да, он говорил. Хотя в итоге выдал меня за барона Даррендорфа, — вздохнула Кристина и всё-таки сделала небольшой глоток — вино показалось ей чересчур сладким, и она поморщилась. — Мой покойный муж во время Фарелловской войны предоставил отцу самую большую армию, а я… Я была своеобразной наградой, — стараясь сделать голос равнодушным, сказала она. Ей бы посчитать это оскорблением, но по-прежнему не получалось. Кристина не могла осуждать решения и действия отца, какими бы они ни были, особенно теперь, когда он погиб… Однако неприятный осадок всё равно остался. Она сделала ещё один глоток вина. — Понимаешь, в чём дело… После Фарелловской войны мы с твоим отцом слегка повздорили по одной глупой причине, — усмехнулся Генрих; в этой усмешке и в его взгляде сквозила горечь. — Но, я думаю, лорд Джеймс прекрасно знал, что твой муж его не переживёт и консортом стать не успеет. — Он запнулся, пытаясь подобрать слово: — И что с ним ты наверняка… останешься девушкой. Потому что явно присматривал для тебя кого-то получше старика Даррендорфа. Кристина почувствовала, как её щёки краснеют от этих слов, и наклонила голову. Отец до последнего не отказывался от идеи выдать её за Генриха, даже несмотря на эту пресловутую ссору… Знал бы он, что его чаяние всё же осуществилось. — Я сейчас горько жалею, что мы с твоим отцом почти десять лет избегали друг друга и так и не примирились в итоге. Мне стоило попросить у него прощения… — И мне, — кивнула Кристина, и голос её дрогнул. — Надеюсь, перед смертью он простил нас обоих. Они молча выпили в память об усопшем, и в кабинете вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском огня в камине, воем ветра за окном и звуками торопливых шагов слуг в коридоре. Кристина с трудом сдерживала слёзы, сердце её сжималось от печали и боли потери, но ей не хотелось вновь рыдать при Генрихе и ставить его в неловкое положение, особенно сейчас, когда он сделал ей предложение. Лучше потерпеть до ночи и дать волю слезам наедине с собой. — Когда всё началось, — прервал Генрих тяжёлую, давящую тишину, — то есть когда Карперы прибыли в Эори, лорд Джеймс сразу написал мне. Кратко и точно объяснил, что нужно делать: ты должна была приехать в монастырь, я бы забрал тебя оттуда… Он не пытался наказать тебя таким образом, а спас. — Но зачем? — окончательно растерялась Кристина. Пальцы нервно забарабанили по деревянной столешнице. — Я бы могла помочь, когда Карпер… — Ты бы погибла, — покачал головой Генрих и накрыл её дрожащую холодную руку своей — твёрдой, но тёплой. — Что бы ты изменила в одиночку? Ты могла погибнуть при штурме Эори или потом, когда Карпер бы взял замок и всё же отомстил тебе за убийство жены… Лорд Джеймс этого не хотел. И нет, он не просил меня собирать армию и отвоёвывать для тебя Нолд. Он просил лишь о том, чтобы я позаботился о тебе. Ему казалось, что Нолд уже не вернуть, шингстенская армия расползлась по нему слишком быстро, показала невиданную мощь, и у лорда Джеймса, видимо, просто опустились руки. Хотя раньше он никогда не сдавался, возможно, возраст и столь тяжёлое положение сыграли свою роль… Он готов был потерять свою землю, но сохранить дочь. Я же подумал, что ты, несомненно, стоишь всего этого, но… Землю тоже терять не стоит. Погоди-ка. Генрих извлёк из небольшой поясной сумки скомканный пергамент. Кристина нервно сглотнула: она поняла, что это письмо отца, но чувствовала, что не готова его читать. Однако, когда Генрих протянул ей свиток, она всё же взяла его и осторожно развернула. Узнала тонкий почерк отца, и на душе вместо горя и боли вдруг расцвело тепло — будто вернулась в детство… Отец был первым, кто учил Кристину писать. «Дорогой мой Хайнц! Пришло время забыть старые обиды — настали нелёгкие времена. Я, мои земли и моя дочь в большой опасности, и если своей жизни мне не жалко, то Кристина должна выжить любой ценой. Младшие Карперы уже в Нижнем городе, война, доселе бушевавшая лишь на севере, добралась до Эори, поэтому я отправил Кристину в бьёльнскую женскую обитель — когда ты получишь это письмо, она, скорее всего, будет уже на полпути к ней. Прошу тебя, защити мою дочь. Она — всё, что у меня есть, и всё, что останется от Нолда. Шингстен силён как никогда прежде, и Нолд уже не спасти, но Кристину я спасти обязан. Помоги мне с этим. Считай это моей последней просьбой.» И размашистая подпись внизу, рядом с красно-коричневой печатью. Дочитав письмо, Кристина несколько минут хранила молчание. Взгляд то и дело пробегал по письму, она перечитывала отдельные слова и фразы… Прочитанное не укладывалось в голове, внутри всё горело от противоречивых чувств, слёзы душили и обжигали глаза. В горле стоял ком, душа превращалась в пустую чёрную дыру. Хотелось выпить ещё вина, но Кристина боялась выпускать из рук свиток, словно он был последней вещью в мире, что связывала её и покойного отца… Генрих тоже тактично молчал, давая ей осмыслить и прочувствовать всё написанное. — Война на севере… — беззвучно перечитала Кристина, боясь поднять взгляд. — О чём он? Разве война началась не после дуэли? — Конечно, нет, — недоуменно протянул Генрих, покачав головой. — Я понял, что лорд Джеймс не говорил тебе о том, что север Нолда уже был захвачен шингстенцами, когда Карперы прибыли в Нижний город, наверное, не хотел тебя волновать… Но разве ты сама не догадалась об этом после? — Я… Я думала, что война началась из-за нашей с Анабеллой дуэли, что Карпер напал из мести, а не… — Язык заплетался, губы будто бы онемели, и Кристина больше не смогла вымолвить ни слова. — Так вот о чём ты говорила, когда постоянно винила себя! — Генрих как-то нервно усмехнулся и, когда Кристина наконец вернула ему письмо, вновь осторожно, будто боясь разбить, погладил её по руке. — Эта ложь отравила и тебя тоже… Но пойми, что в войне виновата уж точно не ты. Карперы, скорее всего, под невидимым руководством леди Элис, начали её задолго до дуэли. Возможно, лорд Джеймс был не слишком осторожен, когда позволил им так легко занять север и перекрыть Серебряной залив. Не все твои вассалы оказались столь верны, разумны и стойки, как хотелось бы. Но ты… — Он покачал головой и вновь невесело усмехнулся. — Ты — последняя, кого стоит считать виноватой… Кристина, ты слышишь меня? — встревоженно позвал её Генрих — она всё это время сидела в холодном оцепенении, смотря вперёд и не видя перед собой ничего, кроме бескрайней черноты. При этом ни одной слезинки так и не выкатилось из её глаз, ни одного рыдания и всхлипа не вырвалось из груди. Осознание ударило по её разуму, словно тяжёлый молот; ей хотелось упасть на пол и зарыдать — от горя и боли, от страха, от гнева на саму себя и других, что сразу не растолковали ей происходящее… И от облегчения. Настолько непомерного, невыносимого облегчения, что оно было хуже, чем пресловутые гнев и боль. — Спасибо… спасибо тебе, — беззвучно проговорила Кристина, наконец найдя в себе силы взглянуть в глаза Генриха. Отец отдал за неё жизнь… Генрих рискнул всем, чтобы вернуть ей Нолд… А она… А она просто дура, что с неё взять. Кристина повела плечами, чтобы избавиться от мерзкого оцепенения, и вновь потянулась к своему бокалу. Залпом осушила его, вызвав у Генриха выдох облегчения — кажется, он подумал, что она окаменела от потрясения… Что ж, теперь это всё неважно. Теперь всё закончилось, и больно, плохо, страшно ей уже не будет. — Я кое о чём забыл. Мы же теперь помолвлены, — заметил Генрих, заговорщически усмехнувшись. Вновь открыл свою поясную сумку и извлёк оттуда тонкое золотое кольцо с тёмно-серым камешком. Он взял левую руку Кристины и осторожно надел кольцо на большой палец. — А я… Я ничего тебе не подготовила, — растерялась она, лихорадочно глядя то на это кольцо, то на сияющую улыбку Генриха. — Потом отдашь, — кивнул он. Кристина так и не поняла в тот миг, что на неё нашло. Все гнетущие мысли, болезненные чувства и переживания будто стёрлись из памяти, уступив место этому необъяснимому стихийному порыву. Она встала и наклонилась через стол прямо к лицу Генриха… Но на этот раз поцеловал её он. Поцеловал сразу настойчиво, глубоко и всё же по-своему нежно. Кристина прикрыла глаза, опираясь локтями о жёсткую столешницу. От резкого движения порвалась шнуровка её платья, но ей было уже всё равно на такие глупые мелочи. Ощущение тёплого блаженства окутало её тело, будто мягкое одеяло, и заодно исцелило израненную душу — хоть и ненадолго, ибо Кристина, конечно, понимала, что минувшая война ещё нескоро оставит её в покое. Наверняка кошмары будут не раз являться ей ночами, а тяжёлые воспоминания продолжат свой гнёт. Чувство вины так и будет терзать и глодать её, несмотря на открывшуюся правду: видит Бог, Кристине было за что чувствовать эту проклятую вину. Но только не сейчас. Сейчас она была счастлива — так, как никогда прежде. Думать о трудном будущем и горьком прошлом Кристине совершенно не хотелось, ведь важнее было настоящее, в котором она уже забылась в объятиях любимого человека. А в замковом храме Эори долго и протяжно звонили колокола.