Холодные руки

Она снова кричала как сумасшедшая. Практически пищала, отползая к стене и прячась в темноте, закрывала лицо ладонями, но сквозь пальцы продолжала смотреть и ужасаться, будто видела все это в первый раз. Кенни навис над трупом, пошарил по чужим карманами в поисках чего-нибудь ценного. Сойдет все, что угодно — деньги, оружие, да кусок хлеба лишним не будет, если это не отравленная дрянь в отместку таким псам, вроде него. Карманы оказались пустыми. Кенни цыкнул, ботинком пнув мертвого мужика, что, раскорячившись жирной мерзкой тушей, пачкал своей кровью и без того грязный, сальный пол. — Видишь? Я спас тебя, — негромко сказал Кенни дрожащей сестре. Ее крик продолжал раздаваться в его голове, и тяжко было от мысли, что никому вокруг до этого не было никакого дела, и никто, кроме вовремя поспевшего Кенни, который, в общем-то, и стал отчасти причиной этого крика, не пришел бы к ней на помощь. Кушель никогда не привыкнет к этому. Это стало понятно несколько лет назад, поэтому Кенни не терзал ее видом на труп и оттащил тело за дверь, к мусорной горке у соседнего дома. Вытер руки о собственный плащ, оглядываясь по сторонам. Бордельная улица пустовала, пропитанная сырой холодной темнотой. Медленно тлеющие факелы на фасадах некоторых из крохотных шлюшьих домишек с трудом пробирались светом сквозь мрак, и это хорошо. Хорошо для таких, кто не хочет быть замеченным здесь. Для приличных господ было стыдно являться в места, вроде этих — уж предпочтительней посещать те публичные дома, что на поверхности. Те официально таковыми и не являлись, назывались домами развлечений, хотя несложно догадаться, что это может включать веселье разного рода. Но стоимость могла разорить среднего рабочего. Потому те, кому было уж совсем невтерпеж, приходили сюда. Кушель стоила недорого. Но Кенни приходилось подолгу копить, чтобы навестить собственную сестру. Здесь все называли ее не иначе как Олимпия. Олимпия. «Божественная», но эта богиня жила подобно уличной псине, которой некто оставил ящик из-под овощей. И только потому, что ящик этот был под рукой, а игнорировать вид на промокшую больную собаку не позволяли уколы совести, подпитанные жалостью. Да и жалость у здешних людей была тоже своеобразной: все-таки плохо было всем. Верить Кенни на слово, что он — брат Олимпии, управляющему не хотелось. Так любой мог прийти и назваться родственником любой проститутки ради халявы, якобы он просто поздороваться зашел. Впрочем, бывали и те, кого и за большие деньги впускать было себе дороже. Как в подземном городе, так и на поверхности хватало разных извращенцев. Любители всяких мерзостей и имеющие чуть больше власти, чем другие, были наименее желанными гостями, но им не могли отказать. Никто не имел право отказывать тому, кто заплатил, и тогда приходилось выполнять свою работу до конца. — Эта хрень уже совсем огромной стала, — сказал Кенни, указав ножом на живот Кушель, — не мешает? Могу подровнять. — Нет, — твердо произнесла Кушель уже без дрожи в голосе, хотя саму ее продолжало трясти. Она укрыла свой живот руками, отворачиваясь. — Мы уже говорили об этом. Кенни цыкнул, закатив глаза. Ему было невдомек, чего Кушель так уперлась. Поначалу он думал, что это даст ей какой-то перерыв, что-то вроде отпуска — но клиенты продолжали приходить, и здоровенный живот с обитающим там плодом не смущал их. Так какой тогда смысл? Вытерев нож рукавом плаща, Кенни занял старый скрипучий стул у чистого столика, обставленного вазонами с сушеными цветами. Карликовые окна, напоминающие форточки в подземной камере, были завешаны хлопковыми шторками на тоненьких веревочках. В единственном настенном ящике, где хранилась скудная посуда, Кушель собирала мешочки с травами, чтобы хоть как-то разбавлять запах плесени, что только усиливался каждый раз, когда на поверхности шел дождь. — В таком положении ты слабее, чем была до этого, — голос Кенни был сухим и холодным, и Кушель вздрогнула от этого холода, будто от сквозняка, пробравшегося из-под гнилой входной двери. — И защитить себя теперь тебе будет гораздо труднее. Почему ты не используешь нож, который я тебе оставил? Кушель неторопливо встала с пола, опираясь руками о стену, поправила длинную юбку, облегающую живот. Кенни даже бровью не повел, но Кушель уже привыкла к чужой недогадливости и обыкновенному неумению понимать других. Таким, как Кенни, нужно обо всем говорить в лоб. — Я уже сказала, что не буду им пользоваться, — тихо вздохнула она. — И тебя просила здесь никого не убивать. И лужу эту сделал на полу… — шаркающими шагами Кушель подошла к высокому узкому шкафчику в углу возле входной двери, достала оттуда сложенную старую серую тряпку и железное ведро, с звонким стуком поставила его перед Кенни и кинула туда тряпку. — Возле соседнего дома есть водокачка, наберешь там воды и вымоешь эту срань. Ой, — Кушель пальцами постучала по губам, — то есть, этот беспорядок. — Чего? Я же типа в гостях у тебя. Как же чай? — Давай-давай, ты насвинячил, ты и убирай. Чай потом попьешь. Таскаться ночью по бордельному кварталу с ведром воды для мытья полов, конечно, не то, чем обычно хочется заниматься, оказавшись в таких местах. Как и ползать по сырому деревянному полу, закатав рукава рубашки, и вымывать пахучую кровь под тусклым освещением редких бесформенных от многократного использования свечей. Но Кенни и не приходил в это место для чего-то другого, кроме как просто навестить сестру и чем-то помочь: денег просто не оставалось, все уходило на Кушель, и было бы ему куда спокойней, если бы он знал, что хотя бы половина из оплаченного действительно достается ей. На деле, он даже не заметил, чтобы ее жилищные условия хоть немного улучшились за эти годы. Да и исхудала знатно, будто плод пожирал ее изнутри. — Рита спрашивала о тебе, — вдруг заговорила Кушель, поставив чашку с травяным чаем на стол. Сырой воздух разбавил запах кипяченной воды и сладковатой ромашки. — И че? — вымыв пол, Кенни досуха выжал тряпку и ополоснулся у рукомойника, где вода была такой же ледяной, как в водокачке, но не такая глинистая. Замерзшими пальцами он обхватил крошечную чашку, косо глядя на собравшуюся грязь и кровь под ногтями. — У меня все равно нет денег. — А она и без денег примет, — Кушель загадочно улыбнулась, осторожно отпивая немного чаю. Свет свечей играл на ее лице, делая его похожим на голый череп, обрамленный густыми черными волосами. — А вот это уже подозрительно. Но я подумаю. Ты, кстати, что собираешься делать с этим потом? Кушель снова будто пробрало холодным сквозняком. Отчего-то всегда ранило то, что Кенни называл ее будущего ребенка как «это», видя в нем и сейчас и в будущем лишь помеху. — Как, что? Растить буду, естественно, — ответила она негромко. — Это как же? В этой жопе ты и сама еле держишься. — Я справлюсь. Кенни хмыкнул, но тему развивать не стал. Он уже предлагал свою помощь, но Кушель всегда отказывалась. Может, так даже рациональней, в конце концов, Кенни тоже предлагать было особо нечего. Сам он жил, где придется, вечно меняя то, что он и домом не называл никогда, а лишь укрытием, оставляя за собой кровавые дорожки из убитых полицейских. С другой стороны, его никто не заебывал, в прямом смысл этого слова. Когда родителей не стало, Кенни всячески пытался научить сестру тому, чему научился сам, надеялся, что это поможет ей защитить себя в дальнейшем, и что ей не придется продавать себя для того, чтобы прокормить себя и выжить, но все было без толку. Все в итоге заканчивалось истерикой и рыданиями уже только потому, что Кушель не переносила вид крови. Потому и после держаться подле брата ей давалось с трудом — в дальнейшем его одежда всегда была пропитана чужой кровью, что темными пятнами накрывала ткань плаща, рубашки и брюк. Обоим слишком рано пришлось задаться вопросом, что такое смерть. А Кенни — что такое убийство. И Кушель замечала, наблюдая со стороны, как причины и мотивы для убийства сменяли друг друга, как Кенни нападал уже без необходимости защититься. И от исходящего от него холода — от колючего взгляда, от его голоса, даже от прикосновений, — леденела кожа, болезненно стискивая сердце. Она перестала узнавать его, цепляясь за призрачные остатки той личности, что была ей знакома. Даже сейчас, глядя на брата, что совсем спокойно пил ромашковый чай на ее кухне, попеременно выковыривая грязь и кровь из-под ногтей, Кушель все еще было страшно. И она, время от времени, как бы между прочим, произносила нечто вроде «ты стал совсем другим», вкладывая в свои слова достаточно, чтобы Кенни от них стало не по себе. Не по себе ему было и когда он покидал дом сестры, что провожала его тихим: — Будь хорошим, Кенни. Увидимся скоро, — и целовала в скулу, притянув брата за лацкан, потому что тянуться к нему самой было тяжело. Так раньше говорила мать, когда укладывала их спать. «Будь хорошим. Увидимся завтра. Я люблю тебя». Надвинув шляпу на глаза, Кенни исчез в темноте, направившись к ближайшей таверне. Там он собирался избавиться от наполняющих его мыслей, в которых ему совершенно не хотелось разбираться. Кушель же, тревожно выглядывая из-за шторки в окно, боялась увидеть и все же смотрела на тень трупа, оставленного Кенни за грудой мусора у соседнего дома.