Холодные руки

Территория поселения Рейссов занимала достаточно обширный земельный участок, начиная от дома правительства в широких улицах центра Столицы, и заканчивая речной границей, что разделяла конец широкого хвойного леса и начало совершенно безлюдной территории, где ранее отец ныне правящих братьев Рейсс временами занимался охотой. Дом правительства и королевская часовня знатно выделялись на фоне чуть менее величественных зданий, построенных чиновниками, но едва ли они могли сравниться с четырехэтажным особняком и растянувшимся вокруг садом. Ури как-то упомянул, что за Стеной, среди остатков тех следов человеческой жизни, что не были стерты с лица земли, были руины каменных замков, что, судя по некоторым запрещенным историческим летописям, были крупнее королевского дома, возвышались острыми башнями с самое небо. Кенни по-прежнему не особо интересовался внешним миром — его поражал один только взгляд на широкие яблоневые сады, и на тени высоких сосен, что скрывались за верхушками вишневых деревьев, находящихся в задней части сада. Что уж было говорить о самом особняке: занимающее столь огромную, в понятии Кенни, территорию и без какого-либо соседства здание возвышалось на четыре этажа, глядящих на мир высокими окнами и широкими балконами, обставленными вазонами с пахучими цветами и ползучими ветками с ярко-зелеными широкими листьями. Ему все еще не верилось, что его вот так взяли и впустили — в такой чистый и свежий дом и с такими огромными и светлыми комнатами, где пахло ветром и яблоками. Особняк Рейссов — достояние семьи, и Ури не был похож на человека, которого хоть немного волновало все это украшательство. Разгуливая по дому еще в первый день визита, Кенни внимательно вслушивался в окружающие звуки. Шум города до этих мест не доносился, и окружение наполняло время от времени либо пение птиц, либо стрекотание сверчков, или же суета слуг, которые то готовили, то мыли посуду, или же убирались в каждой комнате дважды в день. Можно было еще услышать шум ветра или шелест листвы садовых деревьев. Комнат в доме в самом деле хватало. Оно и ясно: королевская семья должна быть большой, странно же, что у предыдущего правителя было только двое сыновей. Кенни был наслышан о многочисленных родственниках в таких семьях, что трепетно застраховывались от вымирания рода, делая столько детей, сколько могли. Ну, видимо, это не тот случай. Оттого большая часть спален пустовала, но не успевало пространство покрыться пылью, благодаря стараниям слуг. Одну из них Кенни запомнил, Терезу — высокая дама средних лет, преисполненная достоинством, будто нет более почтенной работы в мире, как служить семье Рейсс, даже если в ее обязанностях входило только выбивать пыль с ковров и стирать простыни. Тереза туго завязывала свои ярко-рыжие волосы, отчего ее голова казалась совершенно гладкой, а веснушчатое лицо и яркие глаза никак не соотносились с ее строгим, прохладным нравом. Она походила иногда на ребенка, которого родители с излишней старательностью причесали для похода в храм Трех Стен, и та была уже достаточно отдрессирована, чтобы проникаться мнимой важностью такого события. Эта женщина иногда напоминала Кенни мамину сестру, тетю Монику, которая также с важностью относилась к тому, чтобы убраться в доме, и также туго завязывала волосы, чтобы не мешали, и оттого обычно скрытые за густыми черными волосами уши растопыривались над старательно выстиранной, но все же посеревшей косынкой. Кенни убираться не любил, и за это часто приходилось выслушивать нотации о том, какой он неряха и вообще свинья. Теперь об этом не вслух, но взглядом говорил временами Род, и наверняка Тереза так думала, и не только о Кенни, но и обо всех в принципе, поэтому это волновало значительно меньше, нежели когда ему еще и Кушель ставили в пример. В родительском доме у них была одна комната на двоих с двумя кроватями, расположенных у противоположных стенах, а сама комната была разделена воображаемой полоской, которая обозначала границы пространства каждого. Половина Кушель, конечно, всегда была чище. Теперь же необходимости делить комнату на две половины не было. И хоть она была именно такого размера, какого должна, а мебели в ней хватало, все равно было пусто. Быть может, поскольку особо нечем было заполнять чуждое пространство, кроме как выданной формой для службы. Своего у Кенни ничего не было. Его не оставляло чувство, будто он вновь пробрался в чужой дом пожрать и отоспаться до следующего дня. Желая заполнить свою территорию хоть чем-нибудь, в отсутствии братьев Рейсс и во время сиесты прислуг, Кенни стал заглядывать в чужие спальни, обшаривал шкафы, тумбы и ящики, коих было много, хоть и пустовали зачастую, временами находил забавные вещицы. Даже нашлось немного одежды под его рост, что было весьма удивительно с учетом того, что и Ури, и Род были Кенни едва ли по грудь. В их комнаты он также заглянул с большим интересом. У Рода он особо не задерживался — и при свете дня его комната казалась холодной и безжизненной — ее хозяин в ней так редко бывал, ночуя черт знает где. Рабочий кабинет был точно таким же, и единственное, что нравилось там Кенни, был диван. Здесь же, у Рода, даже кровать вызывала тоску — нетронутая и неприветливая. Ближе к балкону, что в конце коридора второго этажа открывался на линию верхушек соснового леса, находилась комната Ури. Неудивительно, что в темноте и на пути к отрезвлению они не нашли ее сразу. И зря он не искал ее раньше. Запертая дверь поддалась без особого труда, как и все остальные. Кенни закрыл ее сразу позади себя, придерживая за кованную ручку. Так-то, спальня Ури была выполнена точно так же, как все остальные — просторная комната с высокими потолками и продолговатыми окнами —, но чувствовалась жизнь и ежесекундное чужое присутствие, будто Ури должен вот-вот появиться из-под кучки подушек, которыми была завалена постель. Окна почему-то были зашторены, но оттого было теплее, клонило в сон, и Кенни поймал себя на мысли, что ему это нравилось. Нравились набросанные кучей разные подушки у изголовья широкой кровати, как и откровенный беспорядок на столе, что был забит книгами, вырванными страницами, самостоятельными листами, баночками с чернилами и сушенными кленовыми листьями, которые уже наполовину рассыпались в пыль. За стопкой книг разных форматов стоял небольшой вазон с сушенными ромашками, аромат которых смешивался с теплым воздухом в комнате и терпким запахом кленовых листьев. Казалось, так должно пахнуть в комнате Кушель, если бы ее комната была в нормальном доме, здесь, наверху, где светло, чисто. Пользуясь моментом, Кенни рухнул в чужую постель, утопая в полумраке бархатных шторок. Тепло и приятно. Теплее и приятней, чем в собственной кровати. К середине весны Ури зачастил с выходами к своему излюбленному озеру, а на днях так вовсе куда-то ускакал на своей лошади ранним утром, не сказав никому, куда. Когда возвращался с пробежки у границы между садами и началом леса, Кенни застал Ури у конюшни, пытающегося самостоятельно оседлать свою не такую уж и высокую лошадку. — Далеко собрался? — А? — Ури, наконец, сумел взобраться на седло, поправил растрепавшиеся волосы. — Доброе утро, Кенни. Что привело тебя в такую рань? — Я каждое утро разминаюсь так-то. — Правда? Не знал, — сказал Ури, хотя по легкой кофте и тренировочным брюкам можно было догадаться. Кенни изогнул бровь, не уходя из дверного проема, через которое должна была выйти лошадь. Отчего-то ему не нравилась эта ситуация всецело. — Конечно, не знал. Ты же дрыхнешь до полудня. И, как правило, не пользуешься лошадьми, чтобы куда-то добраться, подумал Кенни. Даже тогда, когда пообещал донести плату за еду в бар, то пешком пришлось переть туда вместе. И было не так здорово около часа тащиться куда-либо, когда конечной целью было оставить там деньги, а не поесть или еще чего. Но без сопровождения Род его никуда не пускал, и раз уж Кенни было разрешено с ними жить, то пусть исполняет свои обязанности в полной мере. А напрягать лошадей лишний раз Ури не любил. — Не лучшая привычка, правда? — спросил Ури, будто не догадывался, что не в этом суть разговора. — Нужно бы от нее избавиться, ведь утро так прекрасно. — Так куда ты собрался? — повторил свой вопрос Кенни. — Есть одно дело, — Ури сделал паузу. — Хочу решить его как можно быстрее. — Мне поехать с тобой? Ури покачал головой. — Нет, в этом нет необходимости. — И что мне сказать твоему брату? — Я сам с ним поговорю, не беспокойся об этом. Я пройду? — он кивнул в сторону Кенни. Тот все же поддался и освободил проем, выйдя наружу. — Спасибо. Я ненадолго, правда. Сегодня же вернусь. Его соловая молодая лошадь бодро ступала по мокрой от росы травы, пока сам Ури почти зажмурил глаза, щурясь от даже не поднявшегося еще из-за горизонта солнца. Он накинул на голову глубокий капюшон, пряча лицо. Обратив к Кенни светлые глаза, с виноватой улыбкой произнес: — Будь хорошим, Кенни. Ладно? Я буду скоро, правда. — Ладно, — немного недоумевая ответил Кенни, пожимая плечами. — Я тогда засяду где-нибудь, чтобы Род меня не нашел. Тогда лишних вопросов не будет, да и скорей подумает, что ты там не один лазишь где-то, а со мной. Ури ему благодарно улыбнулся и кивнул, прощаясь. Не беспокоиться Кенни не мог, и даже думал тайком за ним последовать. Не ради слежки, конечно, что за глупости, но мало ли что! Но пришлось довериться и ждать. А ждать Кенни умел. А в комнате Ури ждалось еще лучше, ведь первым делом, вернувшись, он придет сюда. Правда, есть риск, что и Род заглянет в поисках брата, и ему не понравится увидеть Кенни в его постели, пусть даже лежащего поверх покрывала и одетого, и при этом разутого. Пока ничего проблемного не случалось, Кенни убивал время, пролистывая книги, которые лежали на столе Ури. Одна из них, самая тонкая и с голубой обложкой, была сборником стихов, но их излишняя абстрактность и метафоричность быстро наскучили Кенни, и он взялся за другую книгу. Та была чуть толще, с бордовой обложкой. В ней рассказывалось о парне, который очень любил животных, особенно своего кота, но отчего-то он начал сходить с ума и повесил этого кота в своем саду. Кенни подумал, что должен спросить Ури, зачем он читает подобную хрень, но после сам решил, что, наверное, это просто очень интересная хрень, как и другие рассказы, что он нашел на чужом столе. Кенни заранее высчитывал количество страниц, выбирая самые короткие, и которые не заставят их бросить с первых строк. Когда начинало клонить в сон, то выглядывал из окна покурить, следя за ниточкой сигаретного дыма, которую уносило легким ветром в сторону вазонов с цветами на балконе рядом. Быть может, цветы от этого завянут. Кенни хватило на еще парочку рассказов, а после заснул, пока глядел в пустоту, пытаясь представить в голове картиной прочитанные строки. Подорвался он, как ему думалось, через пятнадцать минут, а на деле же за окном уже во всю горел закат. Ури, выходит, до сих пор не вернулся? Иначе бы он, скорей всего, разбудил бы его. Кенни отпустил зажатые во сне страницы и протер лицо руками, зачесывая назад растрепавшиеся волосы. Может, нужно за ним съездить? Но, черт, куда?! Беспокойство овладело им, будто у него появилась еще одна младшая сестра, за которой нужно присматривать, но она этого не хочет. Он поднял перед собой последнюю взятую книгу, глянул на обложку, где был впрессован заголовок «Большое путешествие маленького гнома». Кажется, именно трехстраничные описания окружающей природы и заставили Кенни заснуть. Дверь в комнату открылась нерешительно, как обычно бывает, когда она поддается легко, хотя должна была быть запертой. Ури зашел, разглядывая ручку, и только после увидел Кенни. Потрепанный с дороги, помятый от недосыпа и, быть может, от этого же не в настроении, Ури неосторожно бросил промокший плащ на стул, с досадой выдохнув, когда тот оттуда упал. — Ну, наконец-то ты явился, — все же сказал Кенни, не вставая с кровати. — Здравствуй, — Ури закрыл за собой дверь, сначала будто намеренно избегая чужого взгляда. — Род не спрашивал обо мне? — Я не видел его. — Хорошо, — расстегнув жилетку и выпустив рубашку из-за пояса брюк, Ури облегченно вздохнул, вскинув голову и прикрыв глаза на пару секунд. Его брови чуть нахмурились под светлой челкой. Напряжение не спешило покидать его, но Кенни все же сказал о том, что готовился сказать ему с самого момента, как пришлось отпустить и сесть ждать. — Не делай так больше. Глаза Ури открыл не сразу, не поняв, действительно ли он что-то услышал, или же ему показалось. Он озадаченно поморгал, глядя на Кенни как будто видел впервые, и, чуть подумав, потер шею рукой и присел на край кровати, подложив одну ногу под себя. — «Так» это как? — Моя работа — сопровождать тебя всюду и защищать. А ты вздумал свалить без предупреждения. Ты подвергаешь себя опасности. Я помню, что ты титан и все такое, но не будешь же ты превращаться по всякому пустяку и светить молниями на весь город? — Верно, — кивнул Ури, не меняя выражение лица. — Но также твоя работа — выполнять мои приказы. Любые. Даже если они собой подразумевают нарушение предыдущих. — Понял, — сказал Кенни, сжав губы. — Ну и хуй с тобой. — Не злись, пожалуйста, — Ури наклонился к нему, чтобы заглянуть в лицо, но Кенни демонстративно отвернулся. — Мне приятно твое беспокойство. Кенни скривился. — Я, бля, просто не хочу, чтобы потом возникали проблемы. Отпустишь тебя так раз, а на второй… — Прекрати, пожалуйста, — перебил Ури, — а то становишься похожим на Рода. — Тц, Род слишком бережет своей задницей, чтобы пошевелить хоть пальцем, если ты вдруг окажешься в опасности, — сказал Кенни почти сквозь зубы, хоть и знал, что это не так. Когда он напал на Ури, пусть Род и не был особо силен или храбр, но все же взялся за ружье. Выстрелит ли, попадет ли — другой вопрос. Главное — он пытался, но Кенни не хотелось это признавать, и Ури это понял, поэтому не злился. Его лицо вновь приобрело мирное выражение. Что бы там Ури не беспокоило, он уже забыл — Кенни понял это по поглощающему его взгляду, все внимание Ури было буквально его, и внимание это переходило от невинного созерцания к печальным внутренним размышлениям, и те дали некоторые плоды — взгляд полностью изменился, став более расслабленным, а Кенни и не заметил, как затянулась повисшая в воздухе тишина. Он ощущал рядом с бедром ямку от руки, на которую Ури опирался. Тонкая щель меж неплотно задернутых тяжелых штор пропускала ярко-красный свет уходящего солнца, и тот багровой линией от пола вверх по простыням, ногам Ури, груди, шее и лицу, рассеиваясь на светлых волосах. Они были слегка растрепанные, а кончики закрутились в разные стороны от последождевой влаги. Ури склонился над Кенни, накрыв теплой тенью и слегка коснувшись холодными кончиками волос его лица, прижался губами к чужим, совсем кротко и даже как-то… стерильно, что ли. Кенни едва почувствовал что-либо, разве что легкую растерянность. И призрак прикосновения, обжигающий тонкую кожу губ. Но с места он не двинулся, уткнувшись взглядом в подрагивающие светлые ресницы. Аккуратно отстранившись, Ури чуть помедлил в ожидании реакции со стороны Кенни — тот неподвижно с нечитаемым выражением лица не сопротивлялся и далее, когда Ури поцеловал его снова, медленно размыкая тонкие сухие губы своими, робко и неторопливо углубляясь. И неторопливость эта была до того тягучей, что безответность Кенни была почти незаметной. И все же дыхание его сбилось, и собственной грудью Ури чувствовал, как застучало чужое сердце, ударяя по ребрам молотком. Он и сам задыхался от одних только чувств, не в силах сдерживать себя, уткнулся в шею Кенни, покрывая поцелуями пахнущую табаком кожу. — А это тоже часть моей работы? — спросил Кенни хрипловатым голосом. Ури остановился. Кенни глянул на него — пристыженный и почти напуганный, Ури был похож на зайца, который замер, услышав неподалеку лису. Легко было догадаться о проскакивающих в этот момент у него в голове мыслях, ведь именно ради них Кенни и прервал его таким образом, и теперь звонко рассмеялся, довольный результатом. — Ты бы видел сейчас свое лицо, — оскалился он и скрестил пальцы в замок за головой. — Расслабься. Я просто проверял тебя. Ури залился краской еще сильнее. Он опустил лицо, пытаясь усмирить свои эмоции. — Это было унизительно. Ты хоть понимаешь, что ты заставил меня почувствовать? — с обидой в голосе спросил Ури, направив на Кенни напряженный взгляд и тут же отвел его. — Хотя, наверное, ты прав, я не должен пользоваться своим положением и так обращаться с тобой. Прости, — добавил он уже тихим ровным голосом. Такой смены настроения Кенни не ожидал и, нахмурившись, пристал на локти, чтобы лучше разглядеть чужое лицо. — А? И что это, теперь ты не будешь ко мне приставать? Так неинтересно. Ури пропустил его слова мимо ушей, и наверняка собрался куда-нибудь свалить, но прежде, чем он хотя бы встал на ноги, Кенни схватил его за предплечье. — Хочешь, покажу тебе труп? — Что? — такого предложения Ури не ожидал и хотел думать, что это такая идиотская шутка, но Кенни смотрел на него так, будто предлагал что-то невероятно увлекательное и ничуть не странное. — Труп, — повторил Кенни, будто Ури в самом деле мог не расслышать, хоть и сидел буквально рядом с ним. — Может даже и не один, как повезет. На самом деле Ури не хотел, можно было и не спрашивать, но и сказать «нет» он не мог, и Кенни это знал. Нужно ведь все же сгладить эту неловкость, хотя конкретно Кенни ничего неловкого не испытывал, может и не нужно было вводить Ури в такое состояние. Излишне тихий и молчаливый, он раздражал своими неозвученными, но и без того ясными мыслями. Наигранное спокойствие выводило Кенни из себя, но он предпочел отвлечься, демонстрируя красочно разлагающееся тело. — Его имя было в списке на прошлой неделе, — сказал Кенни. — Он только приехал из Троста, так что из дома выходить не спешил, а там вся его семья. Пришлось выманить сюда. Ночной лес и без того порою вызывал не самые светлые чувства, а теперь так подавно. — Я думал, ты предпочитаешь вскрывать глотки… — Ури лишь краем глаза смотрел на вспоротое брюхо лежащего в траве тела, закрыв половину лица рукавом мантии, и все же — трупная вонь была слишком сильной. Даже если задержать дыхание, она все равно просачивалась в нос. — Так то не я его распотрошил, а зверье лесное. Вон, видишь, пальцы рук погрызены до костей? Или ты думал, это тоже я сделал? — Ты говорил, что ел крыс, — вспомнил Ури. — Я думал, бывало ли в подземельях… — Чтобы кто-то ел другого человека? — закончил за него Кенни, растянув губы в жуткой улыбке. — Кто знает. Ури уже сотню раз пожалел о том, что ради примирения не нашел в себе сил отказаться от столь омерзительного времяпровождения. В глубине ночного леса пробирающий холод усиливал голод и страх, но не подавлял вонь смердящего трупа, что разложился в траве, расставив руки и ноги звездой. Обглоданное лицо не позволяло идентифицировать личность, разве что остатки одежды намекали на то, что это был чиновник. Темнота скрывала большую часть ужасов, но лунный свет сквозь хвойные ветви не только освещал обратный путь. Плотоядные черви наполнили брюшную пустоту, извиваясь скользкими телами. — Удивительно, сколько в человеке дерьма в буквальном смысле, да? — Кенни поднял с земли наиболее крепкую и длинную палку и принялся ковырять ею тело. — Я слышал про священников, которые не едят сутками, чтобы очиститься духовно. Я думаю, все дело в дерьме. Душа тут не при чем. Ури хотел возразить и объяснить, в чем же суть аскетизма, но не хотелось делать это в этом месте. — Очень интересная мысль, но, может, мы уже пойдем? — А? Че это? — Кенни заулыбался, обхватив Ури за плечи и потащив его ближе к трупу. — Надо было тебя, наверное, подпоить по дороге для храбрости, да? — Нет, — Ури зажмурился, настолько плотно прижал руку к нижней части лица, что пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать, что он говорит. — Просто это омерзительно и жутко воняет. Меня сейчас стошнит. Хоть Кенни и не был давно в подземельях, трупный запах он не забыл, и не был он более и или менее мерзок, чем ему казалось прежде. Такая смерть сильно отличалась от мирного небесного покоя, который воображал Ури, глядя на облака и греясь под солнцем. Настоящая, простая жизнь и такая же приземленная смерть были чужды ему, ровно как сам он был чужд столь низкому миру. Кенни не знал, чего хотел больше: стать частью мира Ури, или притянуть его в свой. Сейчас он был над пропастью между ними двумя, вдыхая ядовитые пары сквозь чистую хвою и сжимая теплые пальцы Ури своими холодными руками, чтобы он открыл ему свое лицо и вдохнул то же самое, что и Кенни. Он хотел поделиться с ним своим дыханием, задышать одним воздухом, может, тогда Кенни и поймет его. Быть может, это и в самом деле должно быть мерзко, чуждо и вызывать тошноту, будто съел протухшее мясо. Но хоть и все живое, что избегает смерти, оно одновременно и стремится к ней. Ури прильнул к груди Кенни, крепко закрыв глаза, чтобы не видеть гниющее тело на сырой червивой земле.

***

Кушель подозревала, что что-то было нечисто еще когда Кенни сказал «пойдем че покажу», ведь такие походы всегда заканчивались плохо. Кенни никогда не показывал что-то с целью поделиться, а только напугать — то дохлой крысой, то собачьим черепом, то еще какой-нибудь гадостью, после которой мать заставляла его долго-долго мыть руки с мылом под холодной водой. Оттого они вечно были ледяными, и Кенни касался Кушель то за шею, то за плечо, и та вздрагивала с недовольным «Холодно же!», на что брат обиженно отвечал: — Сама виновата. Нечего было все маме рассказывать, — и с важным видом добавлял: — вот я бы тебя не сдал. Застывшие мертвые глаза навечно остались в ее памяти — карие неподвижные глаза бродяги, что помер от голода за храмом Трех Стен. Кенни привел сестру за руку, чтобы показать этот труп. Он увлеченно разглядывал его, тыкал веткой, пытался уговорить Кушель помочь ему оттащить тело в темный переулок, чтобы вскрыть и посмотреть, что у него внутри. От чужого нездорового интереса Кушель бросало в дрожь, и она в ужасе стояла в стороне, прикрыв рот и нос руками, терпеливо ожидая, когда Кенни это надоест и они пойдут домой. Ее бы стошнило, если бы было, чем. Иногда Кушель осмеливалась подойти к брату и дернуть за рукав вечно измазанной рубашки, что с каждым годом становилась все короче — чтобы напомнить о своем присутствии, — Кенни рос очень быстро, и хоть еще не стал таким высоким, как отец, все же был уже выше мамы. И, по приходу домой, она снова тащила его мыть руки, как совсем маленького, стоя рядом и задрав голову, чтобы видеть его лицо, контролировала процесс, и чтобы из-под ногтей грязь тоже выскреб, и до локтей руки помыть тоже нужно, пока из черной вода не станет хотя бы светло-рыжей. А Кенни, недовольно отвернувшись от мамы, бесконечно намыливал уже красные от холода пальцы — нагревать воду удавалось только раз за весь день, так что приходилось терпеть. Смущенно стоя в стороне, Кушель ждала своей очереди у рукомойника, и, когда Кенни закончил и, вытирая руки полотенцем, прошел мимо сестры в комнату, привычно коснулся оголенной шеи, и та, хоть и знала и ждала этого прикосновения, как обычно, все равно дернулась. Дернулась она и во сне, когда воздух пропитал влажный мороз от холодных дождей на поверхности, и от прикосновения собственной руки к своему же оголенному плечу на миг показалось, что ее пальцы принадлежали кому-то другому. Кому-то очень больному, находящемуся в двух шагах от смерти.