Холодные руки

Она чувствовала себя загнанной кошкой, и у этой кошки маленькое сердце стучало в узкой грудной клетке с такой силой и скоростью, что в ушах кровь била барабаном, оглушая, и оставалось рассчитывать только на шестое чувство. Оно должно отвечать за определение расположения окружающих врагов и другой потенциальной опасности, но они были везде, в какой угол не сворачивай. Эта кошка, истощенная и голодная, таскала в зубах своего единственного котенка, прилагая все силы, чтобы найти укрытие. Кушель бежала босиком по грязи меж черных переулков, шелестя старым платьем, не справляясь с собственной тревогой и судорожно пытаясь не разбудить своим частым дыханием и резкими движениями крепко спящего ребенка, укутанного в тщательно выстиранную простыню. Они забрели в восточный район за границами центра, где когда-то находился родительский дом. Конечно, сам дом был на месте, вот только уже несколько лет как принадлежал совершенно другим людям, которым повезло родиться не Аккерманами. Кушель бросила кроткий взгляд на родные внешние стены и уже совсем неузнаваемый порог и побежала дальше. Последний раз она видела Кенни полгода назад. Принес еды и денег, обещал, что скоро все будет хорошо. Он выглядел совсем иначе, нежели она его помнила, но все также пах кровью, таскал на себе неизменный грязный плащ. Хмуро глядел на ее сына, а от предложения Кушель подержать его на руках Кенни резко отказывался. И очень быстро ушел, повторив, что вернется скоро, и тогда все будет хорошо. Тем временем уже прошло шесть месяцев, и Леви уже мог ползать на четвереньках, а Кенни все так и не появился. И Кушель уже не столько лелеяла мечту о лучшей жизни, как просто снова поесть по-человечески, купить немного новой одежды для Леви, ведь он все-таки быстро растет, а старые вещи не просто становятся маленькими, но и в принципе застирываются до дыр. Теперь же пришлось снова все бросить, как только бордель прикрыли полицейские. Как прикрыли и предыдущий. Несомненно, откроется новый, Кушель знала это, не первый раз ведь. Только нужно переждать где-нибудь… Но где? Настало то время года, когда стены подземелья с утра покрывались инеем, и холод становился более проникновенным, постепенно превращаясь в мороз. Разжигать камины в домах было запрещено, и греться разрешалось только у керосиновых ламп, но при этом в доме можно было держать одновременно включенными лишь две лампы, в качестве пожарной безопасности. Кушель не успела взять с собой что-либо согревающего, кроме одеяла, в которое был закутан Леви, и старой шерстяной накидки на собственных плечах. У нее еще оставалось немного денег, может, получится ненадолго снять комнату в трактире и пересидеть там. Возможно, получится и подработать… Только как Кенни потом найти ее? Если бы Кушель хотя бы знала, где он все это время находится, могла бы хотя бы письмами оповещать о своих переездах. Теперь же оставалось только надеяться на его скорейшее возвращение, которое, если и произойдет, то окажется чудом. В конце концов, Кушель больше не в кого было верить.

***

Начало весны было холодным утром и теплым в середине дня, и снова быстро остывал с заходом солнца. Частые дожди наполнили лужами каменные дорожки и утопили едва проросшие цветочные бутоны, но птицы продолжали петь из своих укрытий. Было странно заставать приговоренных в темных переулках, привычно зажимая чужой рот, и хорошо задирая голову, чтобы полностью открыть шею и легко перерезать артерию — осужденный умирал быстро и беззвучно —, а после выходить навстречу весеннему солнцу. Будто все это было правильно и одобрено какими-то высшими силами. Но это было бы в самом деле так, если бы слова Рода о том, что Ури обладает божественной силой (то же самое, что сказать, что он является богом) были бы правдой. Тогда собственное везение Кенни бы показалось еще более невероятным, но он старался не думать об этом слишком много, принимая все имеющееся как заработанное. Услуга за услугу. Все честно и все равны. Правда, Ури все же был равнее, и Кенни с легкостью принимал это. Но не подавал виду. Ури, впрочем, тоже не подавал виду, что он король, заперевшись на всю зиму в доме, перемещаясь из комнаты в комнату и избегая холодные коридоры. Чтобы принимать какие-либо совместные правительственные решения, Роду приходилось искать брата по всем спальням и буквально совать под нос документы. Большая часть выполненных Кенни приказов за зиму были даны Родом, и первый ощутил собственное отсутствие мотивации при таком раскладе, хотя в сущности ничего, кроме человека, передающего ему список осужденных, не изменилось. Но приходить к Ури и уговаривать его вернуться к работе Кенни не стал, поняв, что это временно, и с уходом холодов все вернется на свои места. Сила титана забирала у него много энергии, а зимой даже не превращаясь Ури тратил много на то, чтобы поддерживать собственное тепло, потому предпочитал кутаться в одеяло и по возможности не вылезать из него, чтобы телу не показалось, что стало холодно, и убавил огонь в своей внутренней печке. Весенний холод же не был таким пробирающим, а даже приятным, и Ури охотно выходил на улицу, даже выбрался в город, прихватив Кенни с собой. — А никого не смутит, что король шляется по пивнушкам и все такое? Однако, никто из присутствующих в баре даже намека не давал на хотя бы каплю заинтересованности в их личностях, будто ничего скучнее и недостойного внимания и случиться не могло в пределах Стен. Кенни не был уверен, как должен выглядеть хороший, дорогой бар, но и не думалось ему, что во всей поверхности есть хоть один, в котором бы обстановка хоть немного напоминала тот несчастный трактир напротив участка военной полиции в подземном городе. Но наверняка и это место, куда они пришли, было не лучшим в столице, и Кенни было интересно, зажлобился король или же этому имелась какая-то рациональная подоплека? От шума разговоров посетителей почти не было слышно начавшегося за окном дождя, но запах мокрой каменной дорожки пробирался через входную дверь каждый раз, когда кто-то заходил в бар. Время от времени сквозняк свободно гулял по чисто вымытому полу, поддевая мокрые от луж штанины посетителей. Их с Ури стол находился у окна, и тот своей скромной квадратной фигурой открывал взор на черную улицу сквозь тонкую клетчатую ткань. Узорчатая скатерть на столе слабо пахла порошком, не перебивая аромат жаренного солено-пряного хлеба на подсолнечном масле с укропом, что был подан в небольшой плетенной корзиночке. Стоящий посередине каждого квадратного столика вазончик с сушеными ромашками наводил легкую тоску — вспоминалась Кушель и ее крохотная сырая кухня —, но вот бесплатное пиво прямо под рукой уводило мысли в иное направление. — Не так много людей в курсе того, как я выгляжу, — Ури равнодушно пожал плечами, закусывая сухариком, — не говоря уже о том, кто я. Если меня заменят каким-то подставным лицом, то никто ничего и не заметит. — Звучит хреново, — Кенни отпил из своей высокой кружки густое, насыщенное пиво. — Будто по сути ты ничего не значишь для города. Ури отмахнулся. — Это не имеет никакого значения. Я даже рад, ведь иначе выходить за ограду было бы более проблематично. Знаешь ли, не только люди внутри Стен страдают от жизни взаперти. — Но ты же себя запираешь добровольно. Вон, всю зиму сидел дома, как сыч. — Это приобретенная привычка. Отец не одобрял излишнее любопытство, когда речь шла о внешнем мире. Особенно, когда речь шла о внешнем мире. Конечно, мне это не нравилось, но в итоге пришлось подчиниться. И, хоть его давно нет в живых, отвыкнуть не могу. — Мне тебя почаще вытаскивать на свет? — улыбнулся Кенни уголком рта. — Мне все еще нельзя разгуливать по городу одному, если не по работе, не хочешь же ты, чтобы я чувствовал себя снова как в клетке? Он сказал это не всерьез, но лицо Ури приобрело обеспокоенное выражение. — Это давит на тебя? Даже сейчас? — Да нет, нормально мне, — Кенни осторожно отпил пива, не сводя глаз с Ури. — И тебе не приходила идея о том, чтобы выбраться наружу, выйти за стены? — Да нет... Эй, король, ты чего? — То есть ты не думал о том, чтобы сбежать? — Зачем мне куда-то сбегать? Меня все устраивает. — Странно, — протянул Ури, наклонив голову набок. — Я думал, ты куда более… свободолюбивый. — Настоящая свобода тогда, когда есть чего пожрать и чем прикрыть жопу, — сказал Кенни, тыча в сторону Ури указательным пальцем, — а не когда эта жопа неприкрытая бегает по полю, изображая свободу. Ури приподнял брови, усмехаясь. — Вот как ты мыслишь. Но не все люди такие, как ты, к сожалению… то есть, не к сожалению, нет, все люди разные и это прекрасно, но именно поэтому всем не угодишь, как ни старайся. Как думаешь, что же нужно людям, чтобы они были счастливы? Невозможно приковать кого-то к одному месту и ждать от него покорность и благодарность, даже если он при этом будет сыт и одет. Так ведь? Человеку свойственно стремиться к большему, несмотря на преграды и опасность, и я не могу никого в этом упрекнуть. Но законы этого мира не могут допускать такой свободы. — Ох-х-х, ну и потянуло же тебя на разговоры, — Кенни опустошил свою кружку и тут же заказал новую. — Ну и? Ты-то тогда чего паришься? Ты как будто хочешь набрать воды в дырявое ведро. Если у тебя все равно других ведер нет, так забей на это дело. Ури изогнул бровь в недоумении. — Не самая удачная аналогия. В контексте твоей метафоры, ты предлагаешь мне сдаться и умереть от жажды. — Я тебе предлагаю взять стакан и не мучить жопу, — Кенни протянул руку через стол и пододвинул кружку Ури к нему еще поближе. А то чего только Кенни пьет, а Ури нет. — Довольствоваться малым. Как я. Всех счастливыми не сделаешь, сам же сказал. Ты же не тупой и должен это понимать. — Человеку свойственно стремиться к большему, — повторил Ури, но кружку взял в руки снова. — Кроме того, кое-кто обещал мне помочь в этом, не припомнишь, кто это мог быть? — Это была минутная слабость, — хмурясь, ответил Кенни. — Я просто не хотел умирать. — Что ты, — глаза Ури широко раскрылись, — эта минутная слабость — единственная причина, по которой я все еще даю тебе право ходить по этой земле. — Знаю. И я это ценю, поверь, — Кенни допил пиво из своей кружки и подал знак ближайшему официанту принести ему еще. — Вот я и пытаюсь помочь. Но ты же знаешь, я мало что умею, и моими навыками ты что-то мало пользуешься. — Я сделал тебя своим телохранителем и приближенным, чего еще хочешь? Или же без чужой отнятой жизни твоя собственная начинает терять смысл? — Да, — легко ответил Кенни. — Я не понимаю. — И не поймешь. Мы же разные. Так что лучше не забивай себе голову. Время шло неспешно, как и количество сменяющих друг друга кружек на столе перед Ури. На второй Кенни уже допивал пятую, и тогда разговор пошел иначе, когда клиентура уже трижды сменилась за вечер, а долгий дождь прекратился. Его остатки стекали с листьев и веток деревьев, ударяя о пахучую мокрую землю. Обычно Кенни быстро не пьянел. И это было волей случая, да и состояния опьянения бывали разными: от раздражающего дурмана и подступающей ненависти ко всем окружающим, до приятной усталости и странных мыслей о том, как мир прекрасен вокруг, несмотря ни на что. В последнее состояние Кенни чаще входил сидя у Кушель на кухне, попивая невыносимо сладкое вино, и лез обниматься, одержимый неясно откуда взявшейся нежностью ко всему живому. Сейчас, в баре, сидя с королем за одним столом, Кенни было просто легко. Легко и беззаботно, когда Ури не возражал на его желание взять еще пива, взять еще закуски, взять тарелку жареной говядины с овощами. — Мы же никуда сегодня не торопимся? — поинтересовался на всякий случай Кенни, взяв столовые нож с вилкой и пытаясь вспомнить, что в какой руке должно быть, чтобы разрезать мясо. — Жрать хочу, пиздец. Ури с умилением глядел на растопыренные манжеты белой рубашки с закатанными за локти рукавами и на то, как слишком высокий для этого стола и стула Кенни неуклюже пытался отрезать себе кусок говядины. Его ступни то и дело задевали то ногу Ури, то ножку его стула. Сам он уже то медленно и слабо пьянел, то быстро и болезненно для души трезвел, ограничивался закуской, меланхолично глядя в окно время от времени. — Кушай на здоровье, — негромко произнес он, — и можешь не спешить. Род сегодня снова в отъезде, так что даже если вломишься домой, выбивая входную дверь ногой, то никого не побеспокоишь этим. — Не нравится мне твой брат, — вдруг сказал Кенни, пытаясь наколоть на вилку белый гриб в маринаде. — Так что, если бы он начал возникать, то я бы уже не стал бы уступать ему, как тебе. — Твое выборочное послушание очень трогательно, но я не могу позволить тебе вести себя таким образом по отношению к моему брату. — Я знаю, — Кенни тщательно прожевал очередной кусок говядины, проникаясь насыщенным пряным вкусом сочного и упругого мяса. — Поэтому я не буду этого делать. — Как трогательно, — повторил Ури, мягко улыбаясь. Скоро Кенни отложил вилку, наевшись, со вздохом откинулся на стуле и лениво потянулся. — Вкусно тебе было? — поинтересовался Ури. — Да уж повкуснее, чем сырая крыса. — Ты... ел крыс? — Ну, когда жрать больше нечего. Хотя иногда и их хрен найдешь, — поймав на себе преисполненный жалостью и печалью взгляд, Кенни поспешил добавить: — да ладно, не так уж и плохо! Они, конечно, мелкие, и мяса там почти нет, но на пару деньков аппетит отбивает. — Я все еще поражаюсь тому, до чего ситуация ужасна. Контролировать каждую сферу оказывается невозможным, невзирая на все старания. — Да не парься ты, там уже все к этому давно привыкли. И я, если по-честному, тоже, и до сих пор кажется, что сегодня-завтра вернусь туда. — Ни в коем случае, — на полном серьезе произнес Ури. — Ты останешься. Кенни потянулся к карману плаща, висящем на спинке стула, нащупал помятую сигаретку. — Мне по-любому придется туда вернуться. Дела есть. Ури протянул ладонь и схватил Кенни за запястье своими горячими пальцами. — Здесь нельзя курить. — Тогда пойдем со мной, — Кенни кивнул в сторону двери. — Но я не курю. — Да просто рядом постоишь, ну. Нехотя, Ури все же встал, неторопливо передвигаясь меж столов к выходу, рассеянно приглаживал волосы. В баре уже казалось душновато, и будто ото всей готовящейся на кухне еды жир осел на лице. Выйдя на крыльцо перед входом, Ури набрал в ладони капающей с крыши дождевой воды и умылся. На улице уже стало совсем холодно: влага после дождя пробирала сквозь наспех накинутые плащи, а разгоряченное от спиртного дыхание паром белилось перед глазами. Пылающие фонари слабоватым мерцанием едва рассеивали тьму, что после бара казалась чернее черного — от скрытой за тучами луны не было ни лучика, и только зажженный в окнах чужих домов свет открывал вид на покрытую лужами каменную тропу. Спичка в руках Кенни крохотным огоньком зажглась и скрылась в его ладонях, чтобы поджечь сигарету. На миг желтый свет огня накрыл его лицо, черными тенями подчеркнув морщинки меж тонких бровей и под глазами. Пламя сверкнуло в его светло-серых радужках и тут же погасло, оставив на виду в темноте только широкие черные зрачки. Тишина растягивалась внутренним шумом бара и тихим уличным ветром, шуршанием в далеких кустах и едва слышными разговорами страдающих от скуки и бессонницы, что блуждали по лужам, держась подле друг друга, чтобы было теплее. Ури прижался спиной к кирпичной стене, откинув голову и прикрыв глаза. Прохладный ночной влажный воздух наполнял легкие, холодил горло. Вечно умиротворенное лицо в свете темноты выглядело совсем иначе. — Не рекомендую опираться на стеночку, ее небось кто-то уже обоссал. Ури открыл один глаз, чтобы в недоумении глянуть на Кенни. — Кто же будет мочиться на стену бара? — Да кто угодно. Ты посмотри вокруг: ни одного дерева, только фонарные столбы, — Кенни глубоко вдохнул пахучий табачный дым. — Наверное, совсем не о таких вещах принято говорить с королем, да? — Это не имеет значения. Говори так, как тебе удобно. Но, пожалуйста, называй меня по имени. — По имени? — нахмурился Кенни. — Ну, ладно. Постараюсь. Просьба показалась ему несколько странной. Не сама по себе, а скорей тон, с которым Ури это произнес и то, как его лицо при этом было опущено, скрытое в темноте. Привычно ясный взгляд наверняка теперь был помутнен хмелем и направлен в далекую пустоту, а мысли погрязли в очередное бесплодное путешествие в поисках смысла и справедливости. Так казалось Кенни. У него не было много идей насчет того, о чем же молчал Ури все то время, когда они не обменивались хоть какими-то фразами. Более-менее молчаливые люди всегда вызывали у него подозрения, тем более, когда они даже пьяными продолжали сдерживаться. — Ты всегда такой тихоня? — все же спросил Кенни. Он докурил сигарету, погасив ее о стену бара и бросил на землю. Затем достал новую, еще более помятую, чем предыдущую, но все еще целую. — Я имею в виду, тебя, конечно, бывает, проберет на побазарить, но сейчас-то ты чего? — Боюсь ляпнуть лишнего, если быть честным, — смущенно улыбнулся Ури, пожав плечами. — Не думаю, что можешь сказать что-то хуже того, что могу сказать я. Мне, бывает, очень легко кого-то чем-то задеть, при этом я могу этого и не заметить. Хотя нет. Могу. Конечно, замечаю. На самом деле я это специально делаю. Если человек не может и этого вытерпеть, то нам с ним не по пути. Но иногда я это и не ради проверки делаю, а просто так. — Кажется, будто тебе нравится строить из себя злодея. — Почему «строить»? Я такой, какой я есть. Ну, не прям-таки злодей, меня не радуют чужие страдания, мне на них насрать просто. Но вот, если бы мир в самом деле был поделен на добро и зло, то я, конечно, все же зло. А ты — добро. Но это слишком просто, да? Слишком черно-белое? — Кенни ткнул Ури в плечо локтем. — Наверное только поэтому ты вечно выискиваешь во мне что-то «хорошее», потому что ты сам не до конца тот, кого ты изображаешь. И судишь о других по себе. Ты разочаровываешь меня. Кенни опустил взгляд и понял, что попал в точку. Он и не рассчитывал на то, что когда-либо выйдет все-таки расшатать ту самую маленькую, но крепкую башню, и теперь не был уверен, что доволен тем, что натворил. От умиротворенности Ури не осталось и следа — подрагивали опущенные плечи, а широко раскрытые глаза глядели в пустоту, окруженные глубокими тенями. Кенни будто только в этот момент оценил в полной мере, до чего же Ури низкий. То есть, конечно, с точки зрения Кенни, все люди невысокие в принципе, но Ури был не выше подростка, и оттого казался более уязвимым, чем был на самом деле. — … Я играю роль хорошего, потому что… потому что так надо, — он старался говорить ровно, но местами голос все же подрагивал. Это действительно его больное место, или же алкоголь сделал его таким ранимым? — Никто не готов увидеть меня таким, какой я есть. Но мне бы хотелось этого... Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь увидел во мне все то плохое, что есть, и все равно хотел меня… я не хочу, чтобы меня оправдывали или делали вид, будто всего этого нет. Кенни заметно напрягся, без слов умоляя кого угодно, чтобы не было никаких слез, иначе это будет вдвойне невыносимо. Глубоко затянувшись почти докуренной сигаретой, он замахнулся, звонко хлопнув Ури по спине, как бы ободряя. Тот чуть не задохнулся от такого удара, поднял на Кенни ошарашенный взгляд. — Ты иногда такой нытик, просто пиздец. — А ты бессердечный и грубый, — обиженно произнес Ури, пытаясь потереть рукой спину. — Я в курсе. Но и ты в курсе, что ты нытик, верно? Так что никто ни на кого не обижается, — Кенни снова хлопнул его по спине, но уже не со всей дури, а слегка, можно сказать, погладил даже. — Не знаю, как принято у вас, но я дерьма насмотрелся. И твои внутренние демоны меня не интересуют. Все мы немного говно. Он замолчал, решив, что не станет дальше развивать мысль. Будет уже слишком, если он скажет обо всем вслух. Ури хороший, да, очень хороший. Это ни для кого не новость. Поэтому говорить об этом не было смысла, хоть и слова то и дело рвались наружу, Ури выжидающе глядел на Кенни своими глазищами. Он бы предпочел, чтобы Ури сам догадался. А не догадается, значит, так надо. — А каково это — убивать людей? Ури спросил это так неожиданно, что Кенни пропустил последнюю затяжку, сбившись с мысли и уронив на ботинок короткий пепельный цилиндр. Затем стряхнул его, дернув ногой, и потушил сигарету о кирпичную стену снова. — Я не собираюсь тебе это говорить. Не забивай себе голову в попытках понять меня лучше, или чего ты там хочешь добиться. — Но я правда хочу понять. — Да я сам себя не понимаю, блядь. Я знаю только, что убью любого, если того требует дело. Я не стану убивать кого-то из-за спины или пытать. Это должна быть борьба, пусть даже кратковременная. Но я в ней должен заслужить победу. Такое у меня развлечение, можно сказать. — Вот как, — с улыбкой прошептал Ури, видимо, быстро оправившись после своей кратковременной слабости. Это успокаивало. — Ну, это я и так понял. Но это все равно интересно. Это и есть причина твоего наивысшего интереса? Воткнуть кому-нибудь нож в печень? — Ага, — выдохнул Кенни, глядя на Ури в темноте. Он находился достаточно близко, чтобы можно было прочувствовать его запах и тепло его тела, пробирающийся к нему через ночной холод. Кенни уже мог подбородком упереться в чужую светлую макушку, а теплые даже сквозь одежду руки медленно и почти незаметно обвивали его пояс, пальцами поддевая пуговицы на рубашке под плащом. — Печень находится не там. — Я знаю, — с легкой улыбкой произнес Ури, почувствовав в голосе Кенни расслабленность и отсутствие злости или раздражения. Но Кенни все же сжал в руках чужие запястья, не дав теплым ладоням скользнуть под рубашку. — А вообще я предпочитаю вскрывать глотки. — Какие у тебя холодные руки, — заметил Ури, опустив глаза на бледные длинные узловатые пальцы. Они несильно сжимали его кисти, но в самом деле были холодными, будто их держали в ледяной воде. — Да и хрен с ними, — возразил Кенни, отпустив его. — Пойдем домой. — Домой? Но мы же еще не заплатили… — Тем более, пошли скорее, — Кенни схватил Ури за руку снова и потащил сквозь темноту, наскоро зашагав, будто просто слегка куда-то спешил, но с его длинными ногами и шаги получались слишком широкими, чтобы Ури мог следовать за ним, не разбегаясь. — Кенни, это не хорошо... — Конечно, нехорошо! Поэтому топай быстрее, пока не догнали нас и не дали пизды! Ури поддался неохотно, не поспевая за ним и продолжая бормотать что-то о том, что завтра занесет деньги или вроде того. Звонко топая по каменной дорожке, они влезали в лужи и промахивались с тропинки, угождая в вязкую от дождя грязь и поскальзываясь. Поэтому, когда они добрались до дома, то пришлось перед дверями очищать обувь от земли о траву. Кенни возил подошвой ботинок по мокрой чернеющей зелени, все еще ощущая чужой жар в своих ладонях. Руки Ури были теплыми, почти горячими. Кенни краем глаза глянул на него, путающегося в собственном плаще, и море мыслей окатило его с ног до головы. Ему было лестно и не по себе одновременно. Хотелось бы думать, что это простые пьяные приставания. Может, так оно и было. Следовало поднять этот вопрос и обсудить напрямую, но Кенни не мог выговорить и слова по делу, озвучивая какую-то полную чушь, поймал себя на мысли, что он и не против, если дело склонится по такой дороге. Любопытно было, каким будет Ури, как изменится его взгляд из добродушного во что-то более приземленное и человеческое, что-то уже давно знакомое, но выглядящее наверняка совершенно иначе, чем он привык видеть. Полуоткрытые светлые ресницы и окутанный томным дождевым туманом взгляд, глядящий на Кенни. Он и не представлял, что сам должен чувствовать в этот момент, какое это могло иметь для него значение в принципе, но то прикосновение у бара и близость были… ну, как минимум, не вызывали отвращения. Ури был теплым. Просто теплым. Было сложно сказать, чем он пах, наверное, это был просто его запах, который нельзя было разделить на несколько составляющих и сказать, что в нем был аромат чая, цветов, или еще чего, хотя примерно это Кенни и ожидал, когда уткнулся подбородком в его макушку. Он уже просто шел, ведомый им, по коридорам вверх по лестнице, где находились спальни, оба блуждали в кромешной тьме — слуги уже спали и все освещение было потушено, а луны было недостаточно, чтобы разглядеть путь впереди. Оттого приходилось жаться друг к другу, чтобы иметь под рукой опору. Для Кенни в этом не было необходимости — он не был настолько пьян, он даже почти протрезвел, и оттого собственные мысли вводили в смятение все сильнее. Ури же почти засыпал на ходу, крепко держался за Кенни и спотыкался о ступеньки. Кажущаяся бесконечной лестница все же завершилась вместе с громким топаньем, и Кенни толкнул ногой первую понравившуюся дверь, не помня ничуть, что здесь живут не только они с Ури вдвоем. — Короли идут первыми, — вальяжно протянул Кенни, проталкивая того внутрь. — Хм, это не моя комната, — сказал Ури, едва в нее заглянув. В незашторенное окно пробирался свет городских огней и слабое сияние луны сквозь тучные дождевые облака, очерчивающим белесым контуром предметы в чужой спальне. — А чья? — Рода, — Ури уже было собрался идти дальше по коридору, но Кенни овладело любопытство и он пробрался внутрь, решил осмотреть его рабочий стол. — Что ты делаешь? Ничего особенно интересного Род на столе не хранил — какая-то документация и конверты из-под писем. Чернила, скорей всего, он держал в ящиках. Кенни поднял на свет небольшой цилиндрический предмет, напоминающий своей формой патрон. — Это че такое? Затычка для задницы? — Хм, это губная помада, — усмехнулся Ури. — У Рода привычка собирать помады своих возлюбленных. — Ну и извращенец, — Кенни вспомнил помаду Кушель — та была в небольшой круглой шкатулочке, которую она кисточкой наносила на губы, а когда кисточка затерялась, то уже пальцем. Кенни крутил флакон, глядя на то, как карминовый цилиндр поднимался верх-вниз. — Похоже на собачий член. — Господи, Кенни! — воскликнул Ури, и Кенни не сдержал смешка, увидев его выражение лица. — Теперь не могу выкинуть из головы картину, — продолжил Кенни, — в которой твой брат мажется этой хренью, пританцовывая перед зеркалом и напевая какую-нибудь песню. — Буду надеяться, что он этим не занимается, — улыбнулся Ури, — кому-то из нас все равно придется продолжить род, и это буду не я, — он остановился у дверного проема в свою спальню, подняв на Кенни свои туманные глаза. Эмоции на скрытом в тени лице было сложно разглядеть, но голос оставался спокойным и мягким, и взгляд казался таким же. Ури протянул руку к лацкану на плаще Кенни и поправил его, приглаживая, и сквозь ткань чужая ладонь обжигала кожу до самых ребер, крадя напряженный вздох. Кенни выжидающе стоял, чувствуя себя полным идиотом, но оставаясь не в силах что-то предпринять. В конце концов, главным здесь все еще остается Ури, верно? — Спокойной ночи, Кенни, — сказал тот наконец. — Ага. До завтра. Ури исчез за мягко закрывшейся дверью, а Кенни едва сдерживался от того, чтобы с силой стукнуться лбом о стену. Напряжение пронизывало его тело, давая понять, что никакой спокойной ночи не будет.