Трофей

Когда-то давно Юки говорила, что в любой ситуации нужно оставаться собой. Помнить о том, что я альфа, и действовать так, как полагается любому порядочному альфе. Защищать, поддерживать, быть чьей-то надеждой и опорой. И я старался, каждый день старался вписаться в то странное общество, что жило, поддаваясь эмоциям, посреди хаоса непонятных поступков, словно желало отрицать само существование логики. Я был хорошим братом. Следил за порядком в доме, умел готовить, занимал первые места в учебных соревнованиях. Юки зевала по утрам и обиженно дула щеки, когда получала на завтрак не излюбленный омлет, а обыкновенную яичницу. Моя сестра была человеком, подверженным праздной лени, временами рассеянной, а еще иногда тоскливой - когда думала, что я не вижу. Тем не менее, жизнерадостность и оптимизм можно было бы вписать в ее резюме как одни из самых ее положительных характеристик. Мы рано лишились родителей: им не повезло оказаться в ненужном месте в неправильное время. В те годы террористические акты происходили с ужасающей частотой. Огромный торговый комплекс сложился, как карточный домик, как только прогремели взрывы. Через несколько дней нас отправили в детский дом за неимением близких родственников. На Юки было страшно смотреть. Это не то время, о котором приятно вспоминать. Безрассудные дети и их бессмысленные злые поступки вынуждали меня защищаться и защищать сестру, но я был слишком мал, чтобы пользоваться кулаками, и приходилось оперировать умственными ресурсами, весьма ограниченными в силу моего возраста. Я не считал свою оборону агрессивной, однако Юки думала иначе. Именно тогда у сестры появилась привычка учить меня жизни. Рассказывать о том, как правильно быть альфой. С уст беты эти речи многие альфы бы просто подняли на смех, но я верил сестре - единственному неравнодушному к моему существованию человеку. А потом война забрала у меня Юки. Я не знаю, умерла ли она быстро. Под оглушительный вой систем оповещения одна из ракет накрыла центр города, куда сестра собиралась в тот день. Я не нашел ее среди выживших, сколько ни искал. Но я не стал заливаться бесполезными слезами, как прорва испуганных вокруг людей. Я просто шагнул вперед, когда во временное убежище пожаловали армейцы в поисках добровольцев. Мне было семнадцать, когда я впервые сжал в руках автомат. Мне было восемнадцать, когда я убил свою первую жертву. Мне было девятнадцать, когда я возглавил собственный отряд. Но я ничего не чувствовал тогда. Ни боли, ни страха, ни злости, ни предвкушения мести. Только пустоту и холодный расчет. Теперь мне двадцать пять, война почти окончена, но с тех дней, как ни странно, ничего не изменилось. - У вас два часа. Выбор ваш - зачистка или трофеи. Учтите, что это последний населенный пункт в нашем округе, так что после этого возвращаемся на базу и… сразу домой. И не вздумайте задерживаться, если не хотите попасть под «чаек»! - лицо генерала Хаккинена светится доброжелательностью, словно не он только что отдал разрешение отрядам творить беспредел во вражеском стане, в котором на поверку остались одни омеги с детьми, да запуганные женщины-беты. Всех тех, кто был способен оказать настоящее сопротивление, уже давно ликвидировали. Над притихшим поселком нависает угрюмое осеннее небо. Я киваю возбужденно перешептывающимся подчиненным и, проверив, заряжен ли пистолет, покоящийся в кобуре на поясе, неторопливо вышагиваю по примятым тропинкам между ютящимися друг к другу домами. Я не сторонник насилия и жестокости, я привык убивать вооруженных противников, но я альфа, а у альфы есть свои особенные потребности, сдерживать которые временами становится тяжело. Я не считал, сколько раз я пользовался услугами доступных шлюх, и сколько раз позволял себе надругаться над теми омегами и бетами, чья скорая смерть в любом случае была гарантирована «чайками». Немного. Это не то, с чем могла бы смириться Юки. Но такова природа альф, и то, что нам, как победителям, дозволены некоторые вольности, я нахожу вполне логичным. Я ногой распахиваю запертую входную дверь в одном из последних домов в ряду. Мой взгляд цепляют ярко желтые занавески на окнах - точно такие Юки давным-давно планировала повесить на кухне. Под ногами протяжно скрипят половицы. Взгляд выхватывает просторную, уютную гостиную, застеленный мягким пледом диван, раскиданные у выключенного телевизора игрушки. Я шагаю вперед, отмечая наличие лестницы, ведущей наверх, и еще одной прикрытой двери, которая может вести в уборную или кухню. Тишина вокруг настолько осязаемая, что меня спасают лишь отточенные за годы войны рефлексы. Руки сами ставят блок, мерцающее в полумраке лезвие обычного разделочного ножа застывает в миллиметрах от лица. Я отвечаю резким ударом ноги по чужому колену, и хватка противника на ноже предсказуемо ослабевает. Еще пара крепких ударов в живот, и омега падает на пол, давя подступающий к горлу кашель. Худое тело, растрепанные светлые прядки волос, бледное лицо, перекошенное от боли и ярости, и необыкновенные бирюзовые глаза, взирающие на меня с полыхающей ненавистью. Мне все равно. Я втягиваю носом запах омеги. Не девственник, но я не чувствую устоявшегося запаха другого альфы. Вполне возможно, у него давно не было партнера. Впрочем, главное - не девственник. Сойдет. Он сопротивляется и брыкается, даже пытается кусаться, когда я связываю ему за спиной руки, но ни разу не просит пощады, хотя явно понимает, что я собираюсь с ним сотворить. Это хорошо. Многие враги на поле боя и то вели себя гораздо постыдней, плакали, словно младенцы. В таких я предпочитал спускать курок мгновенно. Я уверен, даже моя Юки никогда не опустила бы себя до подобного позора. Расстегиваю пряжку пояса, заставляя омегу уткнуться лицом в пол. Я чувствую, как напряжено подо мной его тело, но он даже не огрызается, когда я приспускаю с него штаны, только дергает в отвращении плечами. Приходится использовать слюну. Омега, увы, не в течке и не возбужден. Пальцы входят между ягодиц неохотно. Омега предсказуемо тугой и узкий, но я развожу его ягодицы и проталкиваю себя вперед. Он не может сдержать болезненного стона, прикусывает до крови губу, шипит. Меня это не беспокоит. Бедра быстро находят нужный им темп. Приятные ощущения мурашками прокатываются по спине, горячая волна захлестывает изголодавшееся естество. Я вжимаю омегу в пол, наваливаюсь на худое тело, забирая то, что принадлежит мне по праву победителя. Наверно, Юки назвала бы меня зверем. Но ее нет здесь. Моей сестры уже никогда не будет. Я смотрю на вздрагивающие лопатки, виднеющиеся под сбившимся широким воротом синей футболки, на краснеющие запястья, перетянутые специально захваченной веревкой, на краешек выглядывающей из-под волос щеки, явно обжигаемой краской унижения и стыда. Я так близок к разрядке, к тому заветному краткому моменту, когда в голове станет так пусто и легко, как не бывает никогда, но мне приходится прерваться, потому что я слышу приближающиеся к дому шаги. - Ууупс, простите, кэп, не знал, что здесь уже занято, - Калм всегда бесцеремонен, но он достаточно хороший техник, чтобы не обращать внимания на огрехи в его поведении. Омега подо мной каменеет и зажимается так, что я вынужден выскользнуть из его тела - скорее всего, вероятность того, что им могут воспользоваться одновременно двое альф, приводит его в ужас. Впрочем, я в любом случае не намерен делиться. Думаю, Калм понимает это по моему пристальному взгляду. Неожиданный топот ног со стороны лестницы, ведущей на второй этаж, заставляет омегу подо мной вскинуть голову. Калм присвистывает. А я слушаю, как первые капли дождя принимаются барабанить по крыше дома, в котором мы - непрошенные гости. Посреди лестницы, путаясь в полах верха взрослой пижамы, что надет на нем вместо положенной детской сорочки, стоит омежка лет пяти, отчаянно потирая заспанные глаза. Ребенок. Этого следовало ожидать еще тогда, когда я заметил игрушки. - Папочка? - Рей, сейчас же вернись наверх и запри дверь! - в нотках серьезного голоса омеги, кажется, проскальзывает страх, но, похоже, что ребенок обучен достаточно, чтобы не возражать. Меня не интересуют дети, я готов получить необходимую мне разрядку и покинуть этот дом, однако, не могу утверждать то же самое про Калма. На предвкушающую улыбку на его лице, пока он поднимается по лестнице, не хочется смотреть даже мне. - Пожалуйста, нет! - с дрожащих губ рвется шепот, омега ловит меня в ловушку безумного, испуганного взгляда, и я чувствую, что не могу отвести сейчас глаз. Потому что в Юки тоже была эта жертвенность, эта готовность сделать все ради того, чтобы я был счастлив. - Пожалуйста, я все, что угодно, сделаю. Только не ребенок. Пожалуйста. - Ты понимаешь, что в этом нет смысла? - равнодушно отвечаю я. - Через полтора часа на поселок и окружающую территорию будут сброшены «чайки». Это одна из новейших разработок химического оружия. «Чайки» совершенно безвредны для природы и животных, но губительны для человечества. У вас все равно нет шансов выжить, вам не хватит времени уйти на безопасное расстояние. - Вам, ублюдкам альфам, мало того, что я готов посвятить свои последние часы жизни тому, чтобы быть вашей послушной шлюхой? Хотите осквернить своими мерзкими руками детское тело? Вы чертовы твари! - омега умудряется перевернуться подо мной, да так резко, что я совершенно не жду подлого удара в пах. У меня достаточно высокий болевой порог, но даже мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя. Спотыкаясь из-за спущенных штанов, почти не удерживая равновесия из-за связанных рук и ослабевших коленей, омега рвется к лестнице, наверху которой Калм, что-то насвистывая, теребит неподдающуюся ручку двери. Я догоняю омегу уже на третьей ступеньке, и мне не составляет труда опрокинуть его обратно вниз, грубо вцепившись в его волосы и приложив виском о деревянные перила. За окнами уже вовсю хлещет дождь. Сжимая зубы, омега плачет, пытаясь давить рвущиеся наружу всхлипы. Его плечи под моей хваткой дрожат так сильно, что я сдаюсь. Мое возбуждение безнадежно пропало. - Калм, - говорю я, усаживаясь на ступеньку рядом, - Это моя добыча. Уходи. - Эээ? Но, кэп! - Уходи, - повторяю я, и Калм недовольно отступает. За прошедшие годы он не раз был обязан мне жизнью - гордость альфы не позволит ему ослушаться, хотя всего через несколько дней мы перестанем быть командиром и подчиненным и превратимся в заурядных гражданских. Запихнув руки в карманы, Калм покидает дом. Когда хлопает входная дверь, омега, утерев плечами мокрые щеки, садится на колени и склоняет голову к моим, все еще расстегнутым, штанам. Его рот влажный и теплый, он очень осторожен, явно неопытен, пытается не задевать меня зубами, но я чувствую лишь отголоски боли. - Бесполезно, прекрати, - замечаю я, глядя в потолок. - Твой удар был хорош. Пряча глаза, он устраивается на нижних ступеньках и тяжело дышит. Из ссадины на виске сочится кровь. Смятая футболка едва прикрывает его худые бедра, на которых совсем скоро расплывутся синяками отпечатки моих пальцев. Мой запах, запах альфы, несмотря на незаконченный половой акт, уже успел впитаться в его кожу. - Хочешь жить? - вопрос, ответ на который кажется мне очевидным, зачем-то слетает с губ. - Я хочу, чтобы мой ребенок выжил, - в его глазах нет ни тени сомнения, в них нет страха, только готовность заплатить цену, если я ее назову. А я внезапно думаю о том, что буду делать, когда ступлю на порог пустой квартиры, что будет дарована мне за выдающиеся заслуги перед родной страной? Слушать тишину? Вспоминать, как готовить никому ненужный омлет? Снимать шлюх подороже, чтобы утолить голод тела? Смотреть сны про Юки, после которых меня рвет по утрам? - Даже если придется всю жизнь провести рядом со мной? - я поступаю крайне нелогично. Интересно, почему я не могу себя остановить? - Даже… если и так, - на чужие губы наползает чересчур горькая усмешка, но я слишком устал, чтобы задуматься о причине ее появления. Мы оба устали. Я… и мой трофей. Я кладу ладонь на его открытую шею и заставляю отвести голову вбок. Чувствую, как болезненно выступают во рту клыки. Омега не может сдержать вскрика, когда я впиваюсь ими в его шею и ставлю собственническую метку - то единственное, что может позволить ему покинуть эту смертельную зону живым. Я придерживаю тело омеги, пока оно заходится в судорогах, потом отпускаю его и велю привести ребенка. Такие же светлые волосы, такие же яркие глаза - мальчик прячется за штаниной отца, вцепившись в нее ладошкой, и испуганно взирает на меня оттуда. Маленький омежка, точная копия родителя, который сейчас едва держится на ногах, но сквозь усталость пытается ободряюще улыбнуться ребенку, подталкивая его вперед. - Будет больно, - сообщаю я омежке, приспуская край пижамы, на ткани которой собрались стаи одинаковых чаек, - Потерпишь. Мальчик неуверенно кивает, шагая вперед, но вполне ожидаемо не выносит боли и теряет сознание, когда я ставлю метку на его плечо, признавая его собственным ребенком. Омега ловит его тельце в свои объятия, прижимает его к себе так любяще и ласково, что что-то странное и незнакомое вдруг дергает в моей груди. Где-то в области сердца. - Собери с собой вещи, так, чтобы хватило на несколько дней. У тебя есть пятнадцать минут, - предупреждаю я. До возвращения на базу остается не так уж много времени, а Хаккинен известен тем, что не любит ждать. Уложив сына на диван, омега исчезает наверху. Я слышу звон предметов и шорох одежды. Дождь снаружи усиливается. Возможно, сброс «чаек» перенесут на более позднее время, но судьба этого поселка, как и всех вражеских населенных пунктов, уже давно предрешена. На этой жестокой войне почти не берут пленных. Здесь есть место только для смерти… и трофеев. Таких, как мой.