Твоя катастрофа

Я сплю. Я уже не увижу сон о мире, откуда пришел на свет. Я – самый последний, больной дракон, в чьих крыльях ни правды, ни жара нет. Я вам не желал ни обид, ни зла, костры разжигая у трех дорог, но все, что я нажил – одна зола, и не повзрослеть, как хотел, не смог. Моей катастрофы смешон масштаб – всего лишь прикован к земле, как пес. Я тела чужого навеки раб, я всеми костями к нему прирос. Хоть сам, добровольно, сдавался в плен, быть смертным уже не хотел, не мог – лекарство сжигало дорожки вен, но я слышал змей и спекал песок. Мне б рвать облака на клочки крылом, и не было б равных по силе мне… Но я встретил мать, и отца, и дом, и сыном послушным остался ей. Не золотом – оловом чешуя… Пустите, я здесь не жилец, не бог, я создан в огне, я хочу огня, купаться в огне и глотать его… Моей катастрофе не видно дна. Я смертен. Чего мне еще терять?.. Зачем же приходит ко мне она и душу драконью зовет летать?..

Расскажи мне о своей катастрофе Я приду среди ночи, если так будет нужно Не знаю — найду ли подходящие строки Но обещаю, что буду внимательно слушать (с) Fleur

Наверное, если бы в моей жизни все было идеально, меня давно разорвало бы от счастья. Поэтому я сжимаю зубы и благодарю небеса, что они так меня берегут. Тяжелая, однообразная музыка сотрясает дом. Луна страдальчески прижимает ладони к вискам, беспомощно глядя на потолок: над нами — комната дочери. Нежное дитя с утра развлекает себя тяжелым металлом, испытывая на прочность родительские нервы. Непроходящая мигрень давно стала нашей верной спутницей, вкупе с постоянно высоким давлением у меня и нервными срывами у Луны. Когда Реджи уехал в Гарвард, у его сестры окончательно сорвало пробки. Ох, да когда это закончится? С восьми утра! — Я в сад! — теряет терпение Луна, распахивая шкаф и вытаскивая комбинезон, в котором любит работать с цветами. — Кошмар! У меня уже три куста роз погибло из-за этой музыки, лилии едва живые, зато сорняки растут, как на дрожжах! Ума не приложу, что в этой какофонии красивого? Я беспомощно пожимаю плечами, массируя виски. Когда-то попсовые певички и сахарной сладости бойз-бенды, обожаемые Лили, доводили меня до нервного тика. Сейчас я прямо-таки мечтаю, чтобы дочь переключилась на какого-нибудь патлатого блондинчика, коими сейчас сцена так и кишит. А нет — ей рок подавай. В кого, ну в кого она такая выросла?! Что начнутся проблемы, я понял, едва медсестра вручила мне орущий сверток пеленок... — Какой нелепый цвет, — машинально отмечаю я. — Ей совершенно не идет розовое. Луна нежно улыбается, укачивая на руках сына. Она еще очень слаба — нашим близнецам всего два дня от роду, они умеют только спать, есть и орать, изводя маму по очереди. Роды прошли легко, Луна буквально выплюнула детей, а на следующее утро по всей больнице распустились фиалки. Они так не похожи — светловолосый, сероглазый мальчик, умиляющий медсестер и докториц до розовых слюней, и чернявая, черноглазая девчонка с характером танка, способная орать сутки напролет и ни капли не охрипнуть. Я все еще в шоке. Я провел под дверьми родильной долгие часы, показавшиеся и вовсе вечностью, и сейчас никак не могу поверить, что вот эти два свертка — моя плоть и кровь. Люциус предупреждал, что отцовские чувства приходят не сразу, так что я морально приготовился к ожиданию, а пока мною просто руководит любопытство. Дети. Такие крохотные, что в руки взять страшно. Хуже бертолетовой соли, что взрывается при нагреве и внезапном ударе — с той хотя бы все ясно, а эти же орут по поводу и без повода. В основном просят мамку, иногда — чистую пеленку, но, кроме этого, имеют сотни других причин для рева, которые не так легко идентифицировать. Дети. Мой сын и дочь. Моя дочь. — Боже несправедливый, у нее мой нос, — содрогаюсь я, присмотревшись к девочке. Пока еще крохотная пуговица на сморщенном младенческом лице однажды вырастет в птичий клюв, я знаю. Свои детские фотографии я в свое время сжег как раз из-за этого носа, который терпеть не могу. У меня, завернутого в зеленые пеленки и, вероятно, описавшегося, на снимках был такой же. — И что? — рассеянно спрашивает Луна, укачивая наевшегося сына. — Это ужасно, — я приподнимаю младенца, перекладывая на другую руку. — С этого ракурса та же картина... Бедная! Это мальчик должен был пойти в меня. У нас вырастет белокурый, эльфоподобный сын и носатая дочь с восьмым размером стопы. Она проклянет меня — и будет права. — А по-моему, она красавица, — убежденно заявляет Луна и, пошатываясь, выползает из постели. Рядом со стенкой стоит широкая кроватка для близнецов. Удачно, что Люциус подсуетился и обеспечил Луне вип-палату для одной матери и ребенка. Удачно даже не потому, что здесь ей никто не мешает плести венки из приносимых мною одуванчиков, а больше из-за дочки — ночью она предпочитает плакать басом. Луна кладет уснувшего сына в кроватку и возвращается ко мне. Кладет голову на плечо. Тянется пальцем к щечке дочери, но отдергивает руку: — Северус, я боюсь, — по-детски шепчет жена, стискивая мое запястье. — Я не умею быть мамой. — Лили тоже когда-то не умела, — легкомысленно пожимаю я плечами. — Как говорит Драко, жить захочешь — не так раскорячишься. Луна фыркает. Драко-философ ее смешит. Человек, который детей боится до истерики и утверждает, что не знает даже, с какого конца их кормят, еще советы дает! — Правда, Лили получила уже готового ребенка, а у нас, скорее, полуфабрикаты... — с сомнением говорю я, осторожно почесав ногтем дочке щеку. — Почему она постоянно спит? — Это младенец, Северус. Это нормально. — Да? — Да. Мы оба в ужасе. Я детей боялся не меньше, чем Драко. Но не в плане физиологии — в конце концов, есть миллионы умных книжек для будущих и молодых мам, и папам их читать, думаю, тоже не стыдно. Но воспитание! Как я могу воспитывать детей? Что я могу им дать? Не стану ли подобием своего папаши, которому во мне была итересна лишь скорость, с которой я могу бегать за пивом? Ох. Я уже слишком стар для детей. Мне уже тридцать семь. В таком возрасте обзаводятся внуками или хотя бы спускают с лестницы навязчивых ухажеров дочерей, а не нянчат младенцев. Луна испугана не меньше, но если я стар, то она еще слишком юна и боится, что ей не хватит опыта. Почему этих страхов не возникало во время беременности? Все казалось безоблачнее, пока дети были лишь огромным животом. Пока не стали двумя маленькими человечками. — Лили прислала открытку, — вспоминаю я и залезаю во внутренний карман. На яркой карточке с окруженным хомячатами хомяком красуется осыпающаяся блестками надпись: "Поздравляю!". Луна улыбается — хомяк очень забавен. Его озабоченная мордочка напоминает, наверное, мое лицо, и на этой мордочке просто написано: "Что это и как оно появилось?" — Северус, нам надо придумать имена, — напоминает Луна. Я внутренне содрогаюсь: — Уже? Так быстро? М-м... Может, повременить немного? — Северус... — Знаю, знаю... Эмм.. Черт, фантазией я никогда не отличался. Генри? Карл? Роберт? — Может, Реджи? — робко предлагает Луна. — Хм. Реджи, Реджи, — я катаю на языке имя, как шарик мороженого. — Реджинальд? — Регулус. — Регулус... Регулус Снейп... Не слишком официально для такого крохи? — Тебя вообще в свое время "суровым" назвали. Видимо, нет. — Хорошо, пусть будет Реджи, — покорно соглашаюсь я. — Это звучит лучше, чем Карл или Роберт, упаси Господи. А дочку? — А дочке сам придумывай, — улыбается Луна. — Я уже знаю, какое имя выберешь. — Какое? — Северус! Я оставляю попытки схитрить и снова принимаю из рук Луны дочь. Моя дочь. Кроха с пока еще маленьким носом. Морщится и кривит губешки. Глаза черные, как у меня. Для девочки это очень красиво. Волосы черные, и, если она действительно пойдет в папу, то волны волос будут довольно густыми. Тоже красиво. Ну и что, что с восьмым размером стопы? Вдруг остановится хотя бы на седьмом? Девочка все-таки. Туфельки трудно будет подбирать, но это уж как-нибудь... А нос — да что нос, ей же никто не станет ломать его кирпичом! Пусть сначала через папу переберется! Нет, а что, симпатичное дитя. Только розовые пеленки ей совсем не идут. Но это пока. Черные волосики с головки опадут, как говорят медсестры, и будут расти заново. Может, она не совсем в меня? Будет что-то и от красавицы-Луны, хрупкой, нежной, как весенний подснежник, как цветок на нашей молодой груше, как лепесток лунной лилии под нашим окном... Не может же быть Господь так несправедлив, чтобы наградить девочку моей внешностью, в конце концов! Зевает, причмокивая пухлыми губешками. Щекастая. Это пройдет. Нет, весьма симпатичное дитя. Офигеть, как сказала бы Лили — офигеть, я произвел на свет живое существо, которое будет ходить, говорить и ездить у меня на шее. Офи... У нее есть две дырочки в носу. Сопит своими дырочками. И ушки у нее малюсенькие. Я буду дарить ей сережки. Офигеть... Моя дочь. Моя. Дочь. — Белла... — вдруг вырывается у меня имя и мгновенно приклеивается к младенцу. — Угадал... — улыбается Луна, прижимаясь к моему плечу. — Правда, она красавица? — Угу, — киваю я. Я нянчу на коленях юную жизнь и сам себе сейчас напоминаю старую грушу, выпустившую однажды из-под корней молодую веточку. Это не я старый — это Луна запоздала на свет. Но родись она вовремя — и мы никогда не встретились бы. Кто-то там, наверху, гораздо умнее меня — он все решил, ловко разведя нас во времени, но потом столкнув в пространстве. В результате этой химической реакции наши электроны переплелись, образовав две новые валентные связи... — Опять про химию думаешь? — Луна проводи по моему позвоночнику пальцами. — Угу... Офи... Кхм. Удивительно. Непостижимо. Я — отец. Я кладу дочь в кроватку к брату. На мои колени, на освободившееся вакантное место мгновенно ложится головой Луна. Я рассеянно перебираю ее отрастающие волосы. Моя женщина, моя жена... На безымянном пальце Луны скромно блестит серебряное колечко — она не захотела золотое. Мы расписались тихо и без лишнего шума. В день нашей свадьбы лилии благоухали просто невыносимо... — Северус... А они нас любить будут? — сонно спрашивает Луна, обнимая меня за талию и по-детски тычась лицом в мою ладонь. — Ох... Пока я тяну с ответом на коварный вопрос, Луна засыпает. Прямо так, на моих неудобных мосластых коленях. Держась за мой карман мизинцем. Она и не ждала, что я отвечу, верно? — Не знаю, — шепчу я, стараясь задавить копошащееся во мне предчувствие. — Не знаю. Но мы их — точно будем. Тс-с, тихо, тихо... Собравшаяся зареветь дочь нехотя передумывает и принимается пускать беззубым ртом пузыри. * * * Путь к спасению из гремящего ада я придумываю сам. Спешно собрав манатки и напихав в багажник побольше банок, я хватаю Луну в охапку, завожу машину и стартую за город. Хватит. Пускай эту отвратительную музыку из королевского дворца слышно будет, а мы будем валяться в густой траве и собирать одуванчики на варенье. Одуванчиковый джем, который Луна закатывает в банки уже третью весну — великолепная находка. Золотистый, как мед, и такой же сладкий, текучий и душистый, полный витаминов… Не ест его только Белла, которая сладкого терпеть не может. Вообще, если бы я не знал точно, что Реджи и Белла — близнецы, я решил бы, что они и вовсе не брат и сестра. Реджи рос ангельским ребенком: тихий, скромный, добрый, всегда готовый помочь ближнему. Воспитательницы в детском саду, а после и учительницы в школе обожали симпатичного мальчика, называли купидончиком, ставили в пример и вовсю задействовали в утренниках и концертах. Реджи был неприхотлив. Он играл одуванчика, ромашку, облачко, любимого эльфа Санты, пел на концертах в честь Дня матери и подносил учителям цветы на выпускном. Реджи поступил в Гарвард и получал повышенную стипендию. Реджи слушал классику, рисовал и сочинял стихи. Реджи боготворил мать, уважал меня, и в целом был настолько идеальным сыном, что я даже сомневался, есть ли в его клетках хоть один мой ген. Белла же росла полным антиподом брата. Говорить она начала не слогами, а сразу короткими фразами, и первой ее фразой стала: «Пап, не заплетай!». Она терпеть не могла, когда я трогал ее волосы, пытаясь заплести в смешные коротенькие косички. Она терпеть не могла платья и закатывала истерику всякий раз, как Луна или я пытались купить ей что-нибудь кружевное, оборчатое и столь любимое трехлетними девочками. Она не играла в куклы, игнорировала раскраски, и кумиром ее детства была не мультяшная фея и не единороги, а обожаемый мальчишками Человек-Паук. Приходить домой под вечер грязной, облепленной паутиной и исцарапанной кустарником стало нормой. Я мечтал, что вырастет нежная, женственная леди, а получил чертенка. А как она выглядела! Не знаю, были бы дерзкие мини и декольте хуже, чем камуфляжные штаны и мешковатые куртки, которые Белла носит сейчас. Не знаю, расстроился бы я или нет, покрась моя дочь волосы в красный, зеленый, полосатый колер — ведь едва она устроилась на работу, как состригла густые длинные волосы под затылок, сформировав прическу «под мальчика». Ее даже со спины в метро за мальчика принимают! Держа дочь на руках в роддоме, я мечтал, как буду дарить ей сережки. Наивный! Луну чуть удар не хватил, когда в четырнадцать маленькая паршивка заявилась домой с проколотой бровью. Какой скандал мы пережили, пока заставили Беллу вытащить колечко, и как пристально приходилось следить, пока прокол зарастал — один Господь знает. Не шпильки, на которых можно лодыжки переломать, а стоптанные кроссовки. Не боевой раскрас для привлечения первых ухажеров, а постоянно обветренные, обкусанные губы и полное невнимание к цвету кожи. Не робкие свидания по вечерам, а побеги из дома и ночевки на вокзале. Но если бы этим все ограничилось! Переходный возраст стал нашим с Луной кошмаром. Постоянное хамство. Прогулы в школе. Музыка эта отвратительная. Несколько раз я и Люциус с боем вытаскивали Беллу из полицейского участка. Это еще Луна не знает, что дочь ворует у меня из кошелька деньги на пиво! Курить паршивка начала еще в пятнадцать. А недавно новостью огорошила — из школы уходить собралась, на работу устроилась, на гитару, говорит, коплю!.. Если б я сам не страдал в детстве от отца с ремнем, то всыпал бы Белле по первое число, но позволить себе подобный чудовищный поступок я не мог. Разговоры же не помогали. Не помогали и слезы матери, которую Белла вообще ни во что не ставила — при попытке убрать бардак в ее комнате начинался скандал, на просьбу помочь в саду или по дому состраивалась кислая мина. Цветы поливать Белла забывала, посуду не мыла… Сколько раз Луна засыпала заплаканная на моем плече, сколько раз твердила, что она — плохая мать, раз не воспитала, не научила, не смогла… И я ничего не мог поделать. Лишь утешать жену, стоять на коленях рядом с ее любимыми кустами и рыхлить ссохшуюся корку земли, помогать домыть посуду, когда кожа на пальцах Луны собиралась в гармошку, выметать паутину с чердака и в целом стараться изо всех сил, чтобы Луна снова, как шестнадцать лет назад, улыбалась и щебетала. Жаль, выходило все хуже — улыбка становилась грустнее, плечи опускались… А самое обидное, что и Реджи, и Белла родились совершенно обычными. Я, конечно, слабо верю в волшебство детей-индиго, но втайне все же надеялся, что дар Луны, чем бы он ни был, передастся по наследству. К сожалению, дети были совершенно прохладны к цветам и деревьям, и те отвечали взаимностью. В комнате Беллы цветы вообще вяли, а у Реджи просто отказывались цвести. В общем и целом, мы оказались далеко не идеальными родителями. Однако зарок, данный шестнадцать лет назад, действовал — не знаю, любили ли нас наши дети, но мы любили их до беспамятства. И надеялись, что все еще будет хорошо. Надежда всегда умирает последней. Луна вяло общипывает одуванчики, стоя на коленях в высокой траве. Я пристроился за деревьями неподалеку и перемежаю сбор цветков любованием женой. Она прекрасна. Годы, кажется, не властны над нею. Волосы, срезанные некогда под затылок, отросли и легли теми же непослушными прядями. Талия ничуть не поплыла. Руки лишь немного огрубели от мытья посуды и грубых перчаток, в которых Луна обрезает розы. Она прекрасна, и я люблю ее столь же сильно… Плечи Луны вздрагивают. Я бросаю наполовину набитый пушистыми желтыми цветками пакет и кидаюсь к ней: — Тише, тише, все хорошо… Она очень старается не плакать и все крепче сжимает телефон в худенькой ладони. Из динамика доносится грохот и пьяные крики. — Домой звонила? — мгновенно оцениваю ситуацию я. — Белла устроила вечеринку, — шепотом отвечает Луна. — Она пьяная, Северус. Их там много, и они все пьяные… Да за что же такое наказание, Господи? Половина полянки остается неощипанной, пакеты с одуванчиками так и остаются валяться в высокой траве. Наверное, не будет в этом году одуванчикового варенья в нашем доме. Пока я разворачиваюсь, колеса пропахивают во влажной после вчерашнего дождя земле колею. Летят комья. Рискуя проколоть шины, мчу по неровной дороге к выходу в частный сектор, а оттуда — в город. Домой.