Твоя катастрофа

Завтра почтовый ящик будет ломиться от штрафов. Я лечу по шоссе, обгоняя медлительных шоферов и сонные автобусы, едва удерживаясь, чтобы не вылететь на встречную полосу. Педаль давно вжата в пол, на соседнем сидении Луна, сжимает телефон так, что хрупкое стекло экрана чудом не дало трещину. Бледная до синевы, кусает губы, глаза стеклянные… Боже, я грешен, но ей, ей-то за что?? И Реджи рядом нет… Начинаю жалеть, что отпустил его в Гарвард. Хотя Белла с братом никогда не ладила, но все же любящий сын кое-как утешал Луну после выходок сестрицы, да и мне какая-никакая радость в жизни. Сейчас же я чувствую себя так, будто живу на пороховой бочке и не знаю, когда она рванет. К моему счастью, мы попадаем в «зеленый коридор», и вот уже моя старенькая развалюха-машина заворачивает на нашу улицу. Грохот колонок я слышу за три дома — проклятье, кто-нибудь из соседей обязательно вызовет полицию. Мало мне проблем было забирать Беллу из участка, когда взбалмошная девица разбивала стекло в чьем-нибудь окне или изрисовывала баллончиком стены и заборы?.. Торможу так, что защищают от травмы только ремни безопасности. Луна бестолково дергает крепление, не в силах расстегнуться сведенными судорогой пальцами. Помогаю и выскакиваю из машины, уже начиная ощущать, как бешено колотится за грудиной сердце, наливаясь дурной болью. Как бы не скрутило — придется звонить Люциусу и просить связать с его личным врачом… Луна влетает в дверь следом за мной и застывает от ужаса, прижав костяшки пальцев к губам. Незваных гостей дочери и след простыл, но дома будто тайфун бушевал. Грохочут, надрываясь, колонки, пол, любовно вымытый Луной еще вчера, заплеван и замусорен, повсюду валяются пустые пивные бутылки… — Кактус, — охает Луна, кидаясь к горшку. — Кактус-то за что? Бедное растение, и без того чрезвычайно редко радующее цветением, подвергалось без нас насилию — в земле, как в пепельнице, торчат окурки, и даже на длинных иголках висит несколько измятых сигарет. Дым стоит столбом, хоть топор вешай. Подушки с диванчика сброшены на грязный пол, а вместо них на бархатистой светлой ткани горделиво возлежит электрогитара с резкими, почти как у моей дочери, чертами. Чехол от гитары валяется в углу. И посреди всего этого великолепия, в заляпанных камуфляжных штанах и драной майке с матерной надписью, сидит моя дочь и допивает бутылку пива… Будто пеленой, застилает мне глаза ярость. От бессилия и злобы хочется драть и без того полуседые волосы на голове. За наливающиеся слезами глаза Луны, за кактус, за перевернутую вверх дном квартиру… Я подлетаю к дочери, запнувшись попутно о валяющуюся под ногами опустошенную бутылку, хватаю за руку и дергаю с пола, рискуя вывихнуть Белле сустав. — Северус! — Луна дергается к нам, но тут же бессильно опускается на диван, предоставляя мне полный карт-бланш. Она всегда мне доверяла безоговорочно. И сейчас, залитая слезами, сидит и молча смотрит, как я тащу нашу дочь в ванную. Запихнув Беллу в крохотную комнатку, запираю дверь, хватаю дочь за шиворот, низко пригибаю над раковиной и от души врубаю холодную воду. Белла визжит и пинается, выкручивается со всей дури. Ах, были бы у нее волосы, я бы ее за волосы держал, но не отпустил бы, а так…. Ох! Крепкие зубы впиваются мне в руку повыше запястья, я дергаюсь от боли, футболка рвется, обнажая плечи, и я рефлекторно отворачиваюсь, пока протрезвевшая дочь заматывается в полотенце и выскакивает из ванной. Через секунду я слышу хлопок двери ее комнаты и крик: — Не лезь ко мне! Вообще не подходи! Предатель! Ты мне не отец! Это ее «ты мне не отец» ранит больнее наливающегося синевой укуса. Забыв всякую злость, подхожу к двери комнаты дочери и стучусь, наплевав на красноречивый мат из комнаты. — Белла! Открой! Поговорим, как цивилизованные люди! — прошу я замочную скважину и крашеное дерево. — Белла! — Отвали! — грубый, прокуренный голос срывается в ор. — Пошел ты! — Белла! Открой! Объяснись, наконец! — Вали отсюда! Позвони Реджи, пожалуйся, какая я плохая! Потираю лоб ладонью: опять она про Реджи. Как кошка с собакой. Он-то что ей сделал? Потихоньку теряю терпение — понимаю, что дочь расстроена и обижена, но не понимаю, на что? Не она ли устроила бардак в доме, напилась, как грузчик — и не она ли расстроила мать? Еще не хватало чувствовать виноватым себя! Ох, почему же ты не выросла покладистой и нежной, как Луна, доченька? Вырастив такое маленькое чудовище, с каждым днем все лучше понимаю, как же мне повезло с любимой женщиной — за шестнадцать лет, пока мы вместе, ни разу Луна не заставила меня расстраиваться, ревновать или злиться. Только нежность, только восторг — и этот взгляд впервые влюбившейся девчонки… Дверь распахивается так внезапно, что я чуть не теряю равновесие. Белла уже переоделась в спортивный серый костюм, но стоит босиком, а с ее мокрых волос еще капает ей за шиворот. Но дочь настолько зла, что явно не замечает, как по позвоночнику ее стекают, холодя, капли воды, как пропитывается на спине курточка, прилипая к коже. В глазах Беллы — лишь чистое сумасшествие, ненависть столь сильная, что я отшатываюсь, а сердце снова начинает ныть. — Поговорить? — шипит доченька. — Объясниться? У меня сегодня был первый уличный концерт. Первый концерт, пап! На вокзале Кингс-кросс! С моей группой! — У тебя есть группа? — неосторожно спрашиваю я, чем провоцирую новый виток бешенства. — Какой ты отец! — бесится дочь, впечатывая кулак в дверь, к счастью, не костяшками, а мякотью ладони. — Я тебе говорила! Месяц назад! За завтраком! Как ни силюсь я вспомнить об этом, не получается. Я не знал ни о том, что у Беллы есть группа, ни о предстоящем выступлении. Дочери действительно иногда целыми днями не было дома, но я полагал, что Белла занимается любимым делом — лазает по каким-то развалинам и заброшенным стройкам с такими же дурными, как и она сама, дружками. Запретить я не мог, как ни старался — Белла ни во что не ставила ни меня, ни мои советы.. — Прости, — потираю я глаза ладонью. — Я не помню… — А что ты помнишь? — шипит дочь. — Зато Реджи стоило вякнуть, вы к нему неслись! Сыночек то, сыночек это! Что в школе, что теперь носитесь с этим Гарвардом! Про Реджи не забыли бы! Только про меня! Белла хлопает дверью так, что дом сотрясается. Со скрежетом решительно проворачивается ключ, и я слышу еще одну резкую фразу: — Гитару не смей трогать! Она — моя! Я ее купила! Через силу я добредаю до нашей с Луной спальни, держась за стену. Растревоженное сердце колотится о грудину и ноет, выпрашивая таблетку. За что мне такое наказание — не дочь, а сплошная катастрофа. Ах, был бы дома Реджи… — Болит? — Луна подбирается сзади и осторожно обнимает, умещая маленькие ладошки прямо над сердцем. — Она в порядке? Вы кричали… Молчу, выщелкивая на ладонь лекарства. До боли стыдно быть такой развалиной при молодой и цветущей жене. Если, не дай боже, инфаркт, она останется одна воевать с дочерью… — Протрезвела, — коротко говорю я, проглотив горсть противных горьких таблеток. — Заперлась в комнате. Думаю, сейчас включит свои стрелялки и до утра будет «мочить» зомби. Как кактус? — Пересадила, — вздыхает Луна, садясь на кровать. — Был бы Реджи дома… — Да… Луна долго лежит без сна, крепко вцепившись мне в ладонь и смотрит в темный потолок. Меня тоже мучают мысли, разгоняемые только стрекотом автомата, доносящимся из комнаты дочери. Не девочка, а катастрофа… С самого рождения, с этих розовых пеленок — я знал, я предчувствовал… Растил принцессу, а получил оторву… Уснуть не получается, как я ни ворочаюсь, выпихивая Луну на самый край кровати. Она же спит крепко, обнимая подушку, уставшая и измотанная нервами. Завтра она проснется и увидит разгромленную гостиную и увядшие от дыма цветы… Шлепая тряпкой по полу и проклиная свой остеохондроз, мрачно размышляю, как завтра пойду на работу — с непроверенными тетрадями и головной болью после бессонной ночи. Дом я проветрил, бутылки вынес на помойку, кактус полил… Если бы Беллу перевоспитать было так же просто… Я не помню, не помню, чтобы дочь говорила что-то о концерте! Если бы я знал, как мы могли бы с Луной пропустить его? Если это был действительно концерт, санкционированный, а не нечто похожее на певунов в переходах, представляю, как тяжело было группе добиться выступления. Может, все не так с ней безнадежно? Она злится. Значит, она нас ждала. Хотела видеть… До самого утра я проверяю тетради — не привык приходить на работу неподготовленным. Открываю окна нараспашку. С появлением в моей жизни Луны, а впоследствии и детей, я стал чаще замечать тонкие детали окружающего мира. С улицы вовсю благоухает цветущая черемуха, а в ветвях груши заливается соловей, выводя свои рулады самозабвенно и нежно. Если бы не контрольные безграмотных лентяев под рукой, да не грядущие неотвратимо годовые отчеты, да не окончательно потерявшая берега дочь… К Белле я все-таки заглядываю под самое утро — одним глазом, пока прокрадываюсь в ванную. Дочь и не думала ложиться. Забравшись с ногами в кресло, натянув наушники, из которых доносится неизменный тяжелый металл, Белла остервенело давит кнопки джойстика, а на экране компьютера, послушные ее движениям, на куски разлетаются полуразложившиеся трупы «ходячих». Мило и женственно. * * * — Северус! Стопку тетрадей, из-за которой я почти не вижу дороги, у меня выхватывают бесцеремонно и нагло. Я открываю рот, чтобы возмутиться, но тут же осекаюсь — передо мной, уперев свободную руку в крутое бедро, стоит моя коллега, мадам Хуч, поджимая губы и всем своим видом выражая неудовольствие. — Я спешу, извини. Не то, чтобы я не хотел поболтать с Роландой, но через несколько секунд прозвенит звонок, а я еще не дотащил тетради до лаборантской. Ночная проверка контрольных и годовых срезов вымотала меня — с утра в зеркале я увидел пенсионера с красными, воспаленными глазами и синими кругами под ними. Хватит, пора завязывать с ночными бдеяниями. Или не хватило мне, когда в третьем классе дочь, промолчав весь вечер, попросила: — Пап, не забирай меня больше. Я сама доберусь из школы, — и на мое недоумение пояснила: — Все думают, что меня забирает дедушка. Она меня стыдилась, сколько я ее знаю. И била этим по самому больному месту… — Северус, ты завис? — я вздрагиваю, вынырнув из болезненных, полусонных воспоминаний. — Звонок был. — Ч-черт! — Я помогу, — Роланда силой забирает у меня тетради и спешит рядом по лестнице, ловко огибая опаздывающих на занятия оболтусов, летящих по ступенькам со сверхзвуковой скоростью. — Как дела? Амикус сказал, в этом году ты отказался от олимпиадников. Почему? — Больше Амикус ничего не сказал? — хмуро интересуюсь я, с неудовольствием вспомнив, что мне еще придется предоставлять близнецам Кэрроу, завучам школы, годовой отчет, в котором пока черт ногу сломит. — Он пока занят разборками с Алекто, — белозубо скалится Роланда. — Эй, молодой человек, не слишком ли поздно для буфета? — мимо, постоянно извиняясь, на полусогнутых пролетает вечно голодный Винсент Крэбб, нагруженный пончиками. — Алекто опять поругалась с попечительским советом, и Амикусу придется все это разгребать. Впрочем, с ними весело, можно сэкономить на цирке. Так почему ты отказался от олимпиадников? — Так… — хмуро бурчу я, наконец-то сгружая тетради на стол в лаборантской. — Семейные проблемы. Некогда. Роланда передает мне свою стопку и опускается на стул, закидывая ногу на ногу. В свои шестьдесят с хвостиком преподаватель физической культуры выглядела на пятьдесят с натяжкой. Возраст выдавали только поседевшие уже, мышиного цвета короткие волосы, вечно растрепанные и торчащие перьями, и глаза — желтые и страшные, как у ястреба. Дети боялись посмотреть в глаза мадам Хуч, хотя в остальном обожали ее — впрочем, до первого трехчасового кросса, после которого не вылезали из медпункта и жаловались на мозоли. — Ты слишком загоняешься, — авторитетно заявляет Роланда, с интересом разглядывая модели химических соединений, которые я достаю из шкафа с риском для жизни, балансируя на хлипкой стремянке и держась за висящую на соплях дверцу. — Белла — подросток. Это со всеми случается. — Не со всеми, — цежу я, вспоминая Луну. — Только с теми детьми, которых неправильно воспитывали. А родитель из меня отвратительный. Представляешь, Роланда — помоги-ка! — я умудрился ее обидеть. Забыл про ее первый уличный концерт, на который Белла нас звала. На Кингс-кросс. Ее видели сотни людей, но не я. — Северус… — Пускай месяц назад, — продолжаю я, спуская помогающей Роланде свернутые в рулоны плакаты, — но это не отменяет факта, что я мог отметить день на календаре или в ежедневнике… — Северус… — Она права, я слишком много уделял времени Реджи, но что поделать, Белла сама отталкивала меня с самого рождения… — Северус, мать твою, — ровно произносит Роланда, — ты заткнешься уже? Вчера никаких концертов на Кингс-кросс не было. Я роняю модель кислорода, от которого сразу же отлетают атомы и весело упрыгивают под стол. Из головы сразу вылетают и шушукающиеся за стеной оболтусы, и предстоящий разбор полетов, и Амикус Кэрроу со своей статистикой олимпиадников… Остается только Роланда в своем неизменном синем с белыми лампасами спортивном костюме, катающая в пальцах один из «атомов» и пристально глядящая на меня своими ястребиными глазами. — Откуда ты… — Я вчера провела на Кингс-кросс весь день. Багаж двоих моих мальчишек потерялся, когда мы возвращались со сборов. Пришлось ждать. Я видела на вокзале цыган, полисменов и двух торчков, изображающих сцену из «Гамлета» с дохлым голубем. Но никаких музыкантов. Северус, как ты посмел позволить дочери заставить чувствовать себя виноватым? Опять? Я открываю журнал и провожу карандашом по строкам с фамилиями. Аббот, Аббот… Кажется, был должок по валентности? — Северус? — Мне надо работать, Роланда, — немного резко говорю я. — Извини. У меня последнее занятие с классом. Уже выйдя к ученикам, смерив шушукающихся оболтусов грозным взглядом и расставив на столе флаконы с реагентами, слышу, как дверь немного обиженно закрывается. Прости, Роланда. Но если бывший педагог знает ребенка лучше его родителя, то чувствовать себя виноватым — норма. А ведь ты учила ее всего два последних года… — Аббот, к доске, — хрипло каркаю я, усилием воли выбросив личное из головы. Хватит. Хватит. Я справлюсь с этим. Опять.

* * *

Последний урок с семиклассниками выжимает меня досуха. Впервые я позволяю себе оставить двух мальчишек на дежурство, заставляя убирать кабинет — обычно я делаю это сам, не доверяя свою вотчину никому. Мальчишки убираются нехотя: за окнами весна, галдят сверстники на футбольной площадке, а тебя запирают в душном кабинете и заставляют мыть полы — кому понравится? Впрочем, я убираюсь наравне с ребятами, только в лаборантской — сегодня я закрою кабинет до следующей осени, когда ко мне придут новые семиклассники с огромными глазами и будут восторженно слушать, как я разглагольствую о химии. Так происходит каждый год. Убравшись и выдворив мальчишек, которые со скуки начали бросаться друг в друга мокрой тряпкой, я иду к Луне. Вообще-то ее занятия давно кончились, но с некоторых пор Луна взяла на себя еще и внеклассные занятия с малышней. Дошколята обожают красивую учительницу, ходят за ней хвостиком и смотрят в рот, когда Луна объясняет им арифметические действия или проверяет прописи. Дети готовы расшибиться в лепешку ради Луны, и особенно — ради того момента, когда учительница заколет свои длинные волосы наверх и, хитро улыбнувшись, достанет из стола коробку акварели и стопку бумаги. Я тоже люблю смотреть, как она рисует. В эти моменты Луна вообще не здесь: можно стоять прямо перед ее носом, и тебя не заметят. Ее маленькие пальцы двигаются четко и быстро, выводя округлые лепестки или быстрыми штрихами нанося листву на деревья. Луна не любит рисовать ни карандашами, ни маркерами — только краски, только бесконечное количество оттенков, игра прозрачности цветов и шероховатая после высыхания поверхность бумаги. И запах медовой акварели. Дети стоят вокруг одного из столов плотным двойным кольцом, пытаясь заглянуть друг другу через плечо. Луна сидит на маленьком, детском стуле и смешивает в палитре цвета, готовясь нанести на лист первую линию или пятно. Я вижу, как одна из маленьких девочек украдкой трогает выбившийся из заколки длинный локон светлых волос и тихонько вздыхает. Потом переводит взгляд на меня. Я успеваю поднести палец к губам и сделать строгое лицо. Девочка со взглядом заговорщицы серьезно кивает: не выдам. О нас с Луной и в первые годы ходило много слухов, особенно до свадьбы. Все потому, что мы вели себя при коллегах ровно, не давая ни малейшего повода для сплетен, обращались друг к другу официально, «профессор Снейп» и «профессор Лавгуд», ели в столовой хоть и за одним столом, но разговаривая исключительно о работе. Школьным сплетникам, особенно не в меру любопытной библиотекарше мадам Пинс, нечем было поддеть нас и не в чем обвинить. Потом мы поженились, Луна сменила фамилию — школа погудела пару месяцев, да и затихла, потому что никаких скандалов и перемены поведения не случилось — все так же ровно мы работали, разговаривали о выставках и олимпиадах и обращались друг к другу официально. Это с Лили можно было бояться, что нас застукают и пойдут сплетни. С Луной же таких проблем не было. Некоторые старые девы страшно нам завидовали. При том, что я не позволял себе ровным счетом ничего вопиющего, я открывал и придерживал для Луны дверь, если она шла рядом со мной, помогал донести до кабинета альбомы или коробки с книгами, уступал место, если на педсовете снова не хватало стульев, и всякий раз ждал после уроков, чтобы вместе сесть в машину и уехать домой. Луна же иногда, когда выпадало «окошко», приходила ко мне в лаборантскую, чтобы послушать меня через стенку и съесть бутерброд-другой. Но если ботаничка Спраут и бывшая жена нашего завхоза Филча, миссис Норрис, неприятная особа в облезлом жилетике, от которого пахло кошками, только обсуждали нас за глаза и завистливо вздыхали, то Алекто Кэрроу завидовала черной, непримиримой завистью и корчилась от собственного бессилия. Луна, хоть и не получившая вовремя педагогического образования, «корочки» стараниями Люциуса все-таки имела. Выставить Луну из школы Алекто не могла, подставить с документацией, как в начале карьеры, тоже — я пристально следил за всей бумажной волокитой и помогал — оставалось только беситься и истекать желчью. Ее саму, злобную, жадную, недалекую никто не любил, кроме брата-близнеца. Но если бы она посмела хоть словом задеть Луну, у Алекто случились бы большие неприятности. Я это знал. Знала и Алекто, поэтому молчала. Луна берет кисть. Окунает в стакан с водой, легонько стряхивает лишние капли. Касается краски в палитре, несколько раз постукивает по краю стакана. Ее рука все еще медлит, Луна размышляет — что бы такого снова нарисовать этим жадным до красоты детям, столпившимся вокруг? Кисть касается плотной белой бумаги, оставляя бледно-рыжий след. Легкими штрихами Луна рисует шерсть, потом добавляет белого на кончики ушей, рисует черным нос и хитрую мордочку. Потом, тщательно промыв кисть, вырисовывает лапки и длинный, пушистый хвост. Лисичка, как живая, смотрит с белого пока листа, наблюдая, как вокруг нее вырастает лес, как обзаводятся листвой деревья, как пробивается из-под корней гриб, а трава заполоняет все остальное. Немного подумав, Луна берет на кисть немного серебристой краски и добавляет в картинку лилию за ухом у лисички. — А я так не умею — без карандаша, — плачущим голосом жалуется одна из девочек, зачарованно наблюдающих за учительницей. — Я тоже не умела, — улыбается Луна, растушевывая рыжую шерсть и добавляя усы. — Потом как-то само получилось. Ты талантливая, Панси. Не опускай руки, все получится. — А можно мне… лисичку… — просит девочка и сама пугается собственной наглости, стушевавшись и замолкая. Но ее просьба заставляет другую девочку с цветными смешными резинками вскинуться навстречу несправедливости: — Панси, хватит, у тебя уже три картинки, а у меня ни одной! Дети начинают галдеть, Панси лезет отталкивать соперницу от любимой учительницы, и мне приходится вмешаться, строго кашлянув и обратив на себя внимание: — Тишина. Совсем тишина, — говорю я, и гомон стихает — дети, обычно младшеклассники, боятся меня каким-то мистическим страхом, заставляющим прятаться за углы и с визгом лететь в классы, если я иду по коридору. Луна поднимает глаза, едва заметно улыбается и встает, передавая влажный еще рисунок подпрыгивающей от нетерпения девчонке: — Только не клади к учебникам, Сьюзи, испачкаешь, — предупреждает Луна сияющую ученицу. — Я ее в руках… до дома… — лепечет счастливый ребенок, с трудом сдерживаясь, чтобы не завизжать от счастья. — О, уже половина первого! — смотрит на часы Луна. — Скоро придет учительница пения, ребята. Мне пора. Под аккомпанемент нытья вроде: «еще немножко» и «а вы завтра придете?» Луна быстро убирает краски и бумагу в ящики стола, вытирает парту, пережидает с улыбкой восторженные объятия Сьюзи Боунс и, наконец, выходит ко мне, в коридор, закрывая дверь. Звонок. — Северус, — шепчет, улыбаясь, Луна и обнимает меня — всего на миг, чтобы вездесущая ребятня ничего не увидела. — Поехали домой. — Сейчас, я заберу тетради из лаборантской… До лаборантской мы идем вместе. В тишине школьных коридоров слышен лишь легкий цокот каблучков Луны. Поэтому, когда в моем кармане раздается вибрация телефона, мне кажется, что ее слышно на весь коридор. Я вбегаю в лаборантскую, закрываю дверь и включаю громкую связь, чтобы освободить руки. — Да! Говорите! — К тебе гости, — слышу я свою дочь, которая, как всегда, не здоровается. — Кто? Дедушка Ксено? — Далеко не дедушка, — хмыкает дочь. — Мужчина какой-то. Лет тридцать на вид. Высокий, темноволосый. Я его не знаю. — Он точно домом не ошибся? — я собираю тетради, поэтому соображаю плохо: среди моих знакомых нет настолько молодых ребят, исключая Драко, но с ним Белла знакома. — Спроси, как зовут. В трубке шушукаются — видимо, Белла отняла трубку от уха на мгновение. — Говорит, что его фамилия Риддл. Том Риддл. Я роняю методичку. Глаза Луны округляются. — Он один? — Один. Ты его знаешь? — Впусти и завари гостю чай. Мы скоро приедем, — я сбрасываю звонок и перевожу взгляд на изумленную Луну. — Не может быть… После стольких лет…