Часть 1
16 мая 2016 г., 16:39
Для Раз-Два не секрет, что иногда ему требуется хороший подзатыльник, чтобы узреть то, что находится прямо под носом. Восемь часов назад он был в разгаре совершенно нормальной работы, которая его бесила. Семь часов назад он был в «скорой».
Где-то между этими двумя событиями он получил свой подзатыльник.
* * *
По мнению Раз-Два, единственное, что отличает больницу от тюрьмы, это то, что больницы обычно стремятся избавиться от тебя, а тюрьмы… нет. Раз-Два предпочел бы держаться подальше от обоих заведений. Тем не менее, он пришел сюда, в больницу, и сел, и остался на всю ночь. Он зевает с риском вывихнуть челюсть и подумывает сходить размять ноги, но продолжает сидеть. На всякий случай. Как только врачи просекли, что Раз-Два не родственник, его сразу же вытурили, велев возвращаться в часы посещений. Но возле регистратуры есть стулья, поэтому Раз-Два соображает, что необязательно куда-то идти — пока они не заставят его или пока он не придет в чувство. Он потягивается и пытается немного всхрапнуть, но приемный покой переполнен, люди вбегают, и выбегают, и носятся вокруг, и это безнадежная затея, поэтому через полчаса Раз-Два сдается. Вместо этого он роняет голову на руки и пытается думать. Кто-то тяжело опускается на стул рядом с ним. — Ты такой же незаметный, как полкирпича в гребаном ветровом стекле, — информирует его Мямля. — Ну, и где он? Твой любовник. — Он мне не… — начинает Раз-Два, но потом вздыхает, потому что Мямля посылает ему взгляд, которым обычно пользуется, когда Раз-Два пытается блефовать в покер. — Он вон там. Время посещений начинается… — он сверяется с часами. — Примерно через десять минут. — И как долго ты здесь торчишь? — С тех пор, как его увезли. Лицо Мямли наполнено мудростью и сарказмом, и он думает, что Раз-Два идиот. — Я позвонил его маме, — сообщает Мямля. — И его дяде Джей Ди. Они приедут, чтобы навестить его, ясно? Поэтому тебе… — и он тычет Раз-Два в грудь, — важно не облажаться, понятно? Они знают, кто ты. Просто не нагнетай. — Он вздыхает. — Потому что если он действительно тебе не… кто-то, тогда ты посылаешь смешанные сигналы, приятель. Чертовски смешанные сигналы. Раз-Два утыкается лицом в ладони, зарывается пальцами в волосы, взъерошивая их до самого затылка. — Господи, кому ты рассказываешь, — говорит он. — Ты в курсе, что они скажут. Сохраняй спокойствие и продолжай в том же духе, сынок, — советует Мямля. — Позже разберешься, ладно? И я подразумеваю, на самом деле разберешься, — добавляет он неожиданно жестко. — Потому что я человек спокойный, мистер Раз-Два, но ты уже достаточно попинал балду. Я ведь еще сто лет назад говорил, что вам с Бобом надо разобраться в вашем дерьме. Так что нахер разберитесь уже, ладно? По твердому покрытию пола стучат чьи-то шаги. Раз-Два поднимает глаза и видит, что Мямля смотрит поверх его плеча в сторону входа. — Потому что иначе другие люди могут разобраться с этим вместо тебя, — тихо добавляет Мямля. И приветственно машет Джонни Гребаному Фунту. — Пойду отолью, — заявляет он и сматывается. — Итак, а вот и мы, — говорит Джонни, плюхаясь рядом. Полы его пальто разлетаются веером. — А вот и мы, — повторяет Раз-Два и, только опустив взгляд, замечает, что стискивает руки в кулаки. Он разжимает пальцы, и Джонни видит это. — Мы все тут взрослые люди, — небрежно заявляет он, будто Раз-Два никогда не видел его хихикающим, как школьник, или сосущимся, как подросток. И Раз-Два все равно не стал бы творить глупости — не в присутствии Арчи, маячащего в углу подобно старому ворону. — Разве что ты хочешь рискнуть, а? — Я не хочу рискнуть, — отвечает Раз-Два. — Если ты приехал навестить Боба, тебе осталось подождать всего пять минут. — Меня устраивает, — говорит Джонни. — И, между прочим, я тут именно чтобы навестить Боба. Но я рад, что застал тебя, Раз-Два, — добавляет он этим своим напевным хитрожопым тоном. — Видишь ли, мне пришло на ум, что, возможно, у нас с Бобом не заладилось с самого начала. Раз-Два пожимает плечами. — Я хочу быть с тобой предельно откровенным, Раз-Два, — говорит Джонни, складывая ладони домиком. — Если ты обидишь его, если продолжишь валять с ним дурака… — Бога ради, Джонни, он же тебе не дочка, — возмущается Раз-Два. — Ты что, угрожаешь мне по поводу моих отношений с моим же лучшим другом? — Да, — просто отвечает Джонни. — Тогда позволь мне пригрозить в ответ — откровенность за откровенность. — Раз-Два делает вдох — Джонни поднимает руку, чтобы отогнать Арчи, среагировавшего на слово «пригрозить». — Отныне ты будешь держать свои лапы от него подальше, ладно? Джонни ухмыляется: — Думаю, мы договорились. Идем, Арч. Ты захватил виноград и цветы?* * *
После Джонни и Арчи заявляется мама Боба, Кристина, и дядя Боба Джей Ди, и его кузен Эдди. Джей Ди посылает Раз-Два двусмысленный взгляд — Эдди закатывает на это глаза, но даже не здоровается с Раз-Два. Кристина кивает ему и, проходя мимо, похлопывает по плечу. Ей не по душе занятия Боба — он она знает, что в одиночку ее сын влез бы в куда большие неприятности. — Теперь вы можете войти, — говорит медсестра Раз-Два, когда семейство уходит. — Благодарю за ожидание, сэр. Знаете, нам не нравится, когда в палатах столпотворение. Боб сидит в койке и, щурясь, листает потрепанный томик Роберта Ладлэма, который ему кто-то приволок. — Как дела, малыш Бобби? — спрашивает Раз-Два сквозь железобетонный по ощущениям комок в горле. — Ты пришел, — тихонько говорит Боб. — Конечно, я, бля, пришел, — отвечает Раз-Два. В кино в такие моменты люди подходят и протягивают больному руку. С порога это даже напоминает кино — красиво обрамленный кадр, с окном и койкой, перспективой или еще какой хренью, все линии квадратные и притягивают взгляд внутрь. Внутрь, к Бобу. Раз-Два стоит на пороге еще тридцать секунд, прежде чем осознает, что он по-прежнему гребаный кусок идиота. — Они сказали, что ты приехал вместе со мной, — осторожно говорит Боб, откладывая книгу. — На «скорой». Раз-Два плюхается на стул рядом с кроватью Боба и принимается отщипывать принесенный кем-то виноград. — Выбор стоял между мной и Джонни, — объясняет он. — И я… Боб на миг прикрывает глаза. — Только не снова, — говорит он. — Последний раз, обещаю, — заверяет Раз-Два. — Карты на стол. — Он снова сжимает лежащие на коленях руки в кулаки. Боб прикусывает губу. — Если ты намерен это сделать, — говорит он, не успевает Раз-Два начать. — Тогда просто. Раз-Два, пожалуйста. Просто давай по-нормальному… — он вздрагивает, и Раз-Два тоже. — В смысле, будь со мной честен, ладно? — заканчивает Боб. Он кажется маленьким в больничной рубашке, лежа в зелено-бело-серой постели, но голос у него большой — и деловой, — и, возможно, это все недосып, или вина, или остаточный эффект того ужаса, который испытал Раз-Два при виде Боба, лежащего, как мертвец, в разбитой машине, но Раз-Два приходится спросить себя, как он вообще это отрицал, почему вообще хотел отрицать, почему думал, что сказанное посторонними людьми дерьмо может их разлучить. — Я пытаюсь, — говорит Раз-Два. — Я хочу быть честным. Ты просто… ты, блядь, сводишь меня с ума, Боб, ты знаешь это? Ты пугаешь меня. Меня пугает, как много ты для меня значишь. — Нет, тебя пугаю не я, — отвечает Боб. — Ты боишься, что люди будут болтать о нас. Ты знаешь эти слова, Раз-Два, я знаю, что ты знаешь, потому что ты сам меня ими обзывал, помнишь? Ты не хочешь быть грязным ублюдком, ты не хочешь, чтобы люди называли тебя педиком. И если ты позволишь себе иметь то, что хочешь, именно так они и станут тебя называть. И именно этого ты и боишься. Дело не во мне, Раз-Два. Все твои гребаные проблемы в твоей собственной гребаной голове. Он выглядит таким свирепым, опасным, как сорвавшийся с цепи пес. Открытым и честным, словно Раз-Два уже и сам не знает все это. — Это не связано с… с тем, как мы это называем, или как другие люди называют… что бы между нами ни было, Боб, понимаешь? И у меня заняло охренительно много времени, чтобы разобраться в этом, согласен, но я разобрался, поэтому тебе необязательно говорить мне, что я не знаю, о чем говорю. — Раз-Два чертовски хорошо понимает, что не должен орать на человека, лежащего на больничной койке. Он медленно выдыхает через нос. — Я имею в виду, Боб, что дело в тебе и во мне. Так всегда было. — Ну, хер ты угадал, если надеешься, что я снова стану твоим маленьким грязным секретом, — заявляет Боб, скрещивая руки на своей затянутой в хлопок груди, словно боксер в дурацком костюме. — Можешь отправляться в ад, если приперся сообщить мне это. — Он вновь прикусывает губу, так что та белеет, и уголки его рта дрожат. Раз-Два впивается ногтями в ладони. — Мямля знает, — говорит он. — И Джонни, и Арчи. И я расскажу всем остальным в ту же секунду, как мы выйдем отсюда. — Это все, что ему остается. Последняя карта, картинкой вверх, готовность к потоку сплетен, если такова будет цена. Боб лишь пялится на него. — Что? — Блядь, ты хочешь, чтобы я нанял гребаный самолет, чтобы написать это в небе, Боб? — Раз-Два утыкается лицом в ладони. — Ты и я. И если кто-то будет против, что ж, они могут просто… — Я люблю тебя, — произносит Боб — шепотом, как будто ему больно говорить. — Не… не смей сидеть тут и говорить мне подобное дерьмо, если не можешь ответить тем же. Раз-Два напрягает связки, но не в состоянии выдавить ни слова. Лицо Боба раскалывается в горькую улыбку. — Я так и знал. — Он неуклюже перекатывается, приподнимается и садится в кровати, спиной к Раз-Два. — Я отвечаю, — говорит Раз-Два, чувствуя себя так, словно выцарапывает слова изо рта. — Я люблю тебя. — Боб не двигается. — Я бля… Боб, ты взглянешь на меня? Господи. Я люблю тебя, вот. И это только ты виноват, что вообще заставил меня задуматься об этом и заставил меня хотеть этого — заставил меня хотеть тебя таким образом, но нахер это, Боб, я всегда любил тебя, так или иначе. — Он слишком поздно осознает, что опять кричит, — когда появляется медсестра и, смерив его суровым взглядом, демонстративно захлопывает дверь. Боб вновь поворачивается — медленно, оберегая воткнутую в руку капельницу. Он облизывает губы и испускает невероятно дрожащее подобие смеха, или хрюканья, или еще чего — и избегает смотреть на Раз-Два впрямую, но, тем не менее, спрашивает: — Так… ты намерен остаться? И Раз-Два откашливается. — Да, — отвечает он. — Да. Думаю, я остаюсь.
