Flowey Is Not a Good Life Coach

      Ветер, дувший сквозь эту штольню пещер, всегда был люто холодным. Но так как у них обоих не было чего-то, что можно обморозить, холод никого не волновал. Флауи стоял напротив ветра, смакуя каждый клочок ощущения, который только мог уловить, наклоняя свое лицо к бризу, дабы ощутить покалывание мельчайших ледяных кристаллов своими лепестками.       Через час или около того бессмысленная, но забавная болтовня закончилась уютной тишиной. Папирус полулежал на снегу, довольно разглядывая «звезды» на далеком потолке. Он не расслаблялся слишком часто, в отличие от своего никчемного слизняка-брата, но в это ночное время замедлялся даже он. Флауи посидел, оценивая это. Каждое событие, становившееся хоть слегка необычным, являлось для него сокровищем.       Папирус был его любимой игрушкой. Он — один из монстров, кто не боялся и не чувствовал себя неуютно рядом с Флауи. Ему просто не приходило в голову, что можно испугаться; а еще он был одним из немногих, способных удержать интерес Флауи на длительный промежуток времени. Караульный был привлекательно глупым и нарциссичным в самом безобидном виде. Интересный набор переменных. Они успели стать друзьями в дюжине временных линий — не то чтобы это являлось достижением Флауи. Папирус бросался на любой намек привязанности, как голодающий. Иногда Флауи думал, почему это происходило, но в тот момент эта мысль опустилась далеко вниз в его списке странностей. Сейчас это забавляло и было полезным, как и сам скелет.       Вообще Папирус служил перерывом для серьезных экспериментов Флауи. Своего рода жидкость для полоскания рта. К сожалению, рутина начинала его утомлять, и пока они вдвоем наслаждались ночным воздухом, Флауи принялся размышлять над дальнейшими действиями. Они не должны были становиться экстремальными с самого начала, иначе последующие события оказались бы разочаровывающими. К тому же, садизм — это, конечно, вещь, но бездумная жестокость сама по себе не привлекала. Он мог лучше. Само дело заключалось в том, насколько он может столкнуть развитие личности с рельсов. Увидеть, как он может дезориентировать ее, увидеть, сколько потребуется, чтобы щелкнул выключатель. Разобрать кого-то, узнать, как они работают в самых мелких деталях, и затем переделать их так, как ему захочется.       Некоторые монстры легко становились классными игрушками. Некоторых легко было сломать, но некоторые ломались эффектно. Флауи любопытствовал, каким типом окажется Папирус.       Он еще не придумал, как будет развиваться игра, но чувствовал, как растет его аппетит. У него еще много времени, чтобы продумать методы. А эта карусель станет разминкой, разогревом для его последующих проектов.       — Эй, Папирус? — позвал он.       — Да?       — Ты — мой любимый скелет.       — Ну конечно! — просиял Папирус. Интересное все же зрелище — смотреть на кого-то, анатомически предрасположенного улыбаться. — А ты — мой любимый волшебный говорящий цветок!       Флауи показал язык, ухмыляясь.       — Ой, боженьки! Если бы у меня была кровь, я бы покраснел.       — Цветок с кровью... звучит как-то противно, Флауи.       — Ага, — легко согласился Флауи с подлинным смешком.       Он обожал то, что Папирус мог удивлять его, в отличие от большинства монстров, даже и мелочами.       — Было бы как-то некрасиво.       Они помолчали пару минут. Торопиться было некуда. Наконец, когда Флауи нашел подходящий, по его мнению, момент, он заговорил снова.       — Папирус, мы же друзья, верно?       — Да, — подтвердил Папирус еще до того, как «верно» Флауи слетело с его губ. — Мы отличные приятели!       — Я рад, — улыбнулся Флауи.       Папирус нуждался в подтверждениях очевидного, как цветы нуждаются в воде. А еще лучше он отвечал, когда другие нуждались в подтверждении чего-то подобного. Хорошая струна, за которую можно зацепиться.       — Эм... У тебя что-то на уме, дружище? — выдал Папирус после минуты молчания. — Потому что я — отличный слушатель.       — На самом деле, Папирус, да. У меня есть кое-что на уме. Я просто задумался, насколько ты несгибаемый.       — Правда?       Это по-настоящему захватило внимание Папируса.       — Ага. Я чувствую себя в безопасности рядом с тобой, — польстил ему Флауи. — Хочешь узнать секрет?       Папирус тут же с жадностью кивнул. Он практически излучал энтузиазм. Что забавно, думал Флауи, его изумительная любовь к себе распространялась на других. У других бы все было наоборот. Папирус же всегда был душкой.       Флауи задумчиво пошевелил листьями.       — Ты знаешь, что я не всегда был цветком?       Папирус приподнялся на локтях.       — Да ладно? Правда?       — Ага, глупенький ты гусь, — подмигнул Флауи. — Есть причина, по которой здесь больше нет волшебных говорящих цветов, знаешь ли.       — Ну и кем же ты был раньше? Ты был проклят? — начал забрасывать его вопросами Папирус. — На тебя наложили злые чары? Это же не те, которые можно разрушить поцелуем, да? Потому что я хотел бы указать на факт, что у меня даже нет губ, и хотя...       — Папирус, Папирус, в этом нет никакой необходимости, — сказал Флауи, пытаясь успокоить своего друга. Папирус послушался. В этом плане он был хорош. — Определенно, у тебя хорошее воображение, но нет, меня не заколдовали. Со мной случилось кое-что более странное.       Он сделал паузу, создавая небольшую интригу.       Папирус цеплялся за каждое его слово. Какой хороший мальчик. Если бы сейчас он сидел не на земле, он сполз бы на краешек стула.       — Что это?       Флауи поманил его, и Папирус послушно наклонился.       — Я был очень сильным монстром, весьма редким, особым. Я был монстром-боссом! — На этом слове цветок чуть подпрыгнул, и у Папируса буквально отвисла челюсть.       — Вауви!       — Знаю! Только никому не говори.       Папирус покачал головой. Флауи подумал, что если бы у него был мозг, то он бы взбился, как яйцо.       — Держу пари, теперь ты думаешь, как монстр-босс закончил в роли маленького цветка? Это супербольшой секрет, так что я прошепчу его тебе.       Скелет наклонился, чтобы Флауи мог прошептать ему в то место, где должна была находиться ушная раковина:       — Я умер.       На секунду Флауи поверил, что Папирус упадет. Он вскочил на ноги, удивленно хватая воздух.       — Безумие, да? — спросил Флауи, перебивая скелета до того, как он откроет рот. — Я должен был исчезнуть, но вместо этого застрял здесь — в одном из цветков, на который я упал, когда умер. — Он пожал листьями. — Не спрашивай, как. Я видел собственный прах, когда очнулся.       — Это ужасно! — Папирус схватился за свою накидку, натягивая ее вокруг себя. Он опустился на колени, глядя на него с глубокой жалостью.       В одной из временных линий родители Флауи так же посмотрели на него, но это не бесило так сильно, как взгляд Папируса. Все-таки не он совершил промах, позволив ему умереть.       — Ага, — кивнул цветок. — Кучка людей пришли за мной, а я был всего лишь ребенком. Они избили меня до смерти, — щебетал он.       — Боже мой! — ахнул Папирус, прикрывая рот рукой в перчатке. — Нет...       — Печально, да?       Флауи упивался видом скелета, трясущегося на снегу. Он наслаждался состраданием Папируса, хотя по ощущениям это и являлось эквивалентом выбрасывания алмазов в бездонную яму. Яма довольно принимала свою дань.       — Это самое печальное, — выдавил Папирус, стараясь не плакать, — что я когда-либо слышал.       — Не, — подмигнул Флауи, — самое ужасное, что я был достаточно силен, чтобы убить их. Я мог бы стереть ту жалкую деревню с лица Земли.       Папирус содрогнулся.       — Прости! — хихикнул цветок. — Больное место. Уверен, ты понимаешь. Быть убитым совсем не весело, боже!       — Я... уверен, что так и есть, — запинаясь, выговорил скелет, ложась на землю.       — Тогда я не верил в борьбу. Я был просто ребенком! Хорошим ребенком. — Цветок бодро покачивался на своем стебле. — Тогда ты еще даже не родился, но я знаю, что ты точно защитил бы меня, если бы был рядом!       Папирус выпрямился, садясь.       — Абсолютно! Ни за что бы я, великий Папирус, не позволил тем людям навредить тебе! — Он нахмурился, глядя на снег. — Как они могли совершить нечто столь ужасное по отношению к ребенку?       Флауи наклонился вперед, ловя взгляд своего друга.       — Мир — жестокое, холодное место, Папирус. Там действует закон «убей или будь убит». Ты знал об этом? Я не хотел верить в это, и посмотри, куда меня привело милосердие.       Папирус не нашел подходящих слов и лишь крепче укрылся плащом. У него не было тела, способного согреть его — только самоуспокаивающий рефлекс, который ничего не давал.       — Ты тоже всегда смягчаешь свои удары, — заметил Флауи. — Я не знаю точно, насколько ты силен. Смог бы ты и вправду спасти меня? — Он безмятежно улыбнулся. — Смог бы ты убить их или совершил бы ту же ошибку, что и я?       — Я... — Папирус отвернулся в сторону.       По крайней мере, он осознавал это. Милосердный, способный совершить ошибку. Это и удерживало его от достижения целей; он либо не ведал о реалиях мира, либо выбирал игнорировать их, чтобы видеть вещи так, как ему хотелось. Флауи никогда не мог описать данное качество одним словом. Каждая переменная — отметина глупости. Было интересно посмотреть, насколько эту глупость можно исправить.       На лице Флауи скользнула улыбка.       — Я не хочу выбивать тебя из колеи, Папирус. Я хотел бы, чтобы моя печальная судьба принесла миру пользу, понимаешь? Я рассказал тебе свой секрет, потому что думал, что это тебе поможет.       Папирус склонил голову: привычка, которую он, без сомнения, взял у города, полного шелудивых бродяг.       — Помочь мне? Я не понимаю.       — Ну, глупышка, я хочу научить тебя уроку, из-за которого я умер. — Флауи потянулся, сильнее доставая свой стебель из-под земли. — Мы попробуем немножко упражняться, если ты не против, — сказал он сладким, тягучим голосом.       — Я, эм... — Папирус попятился прочь неловким шагом, запутавшись в собственном плаще. — Думаю, я против. Очень. Если для тебя это одно и то же.       Флауи проигнорировал его протест. Он получал удовольствие, открывая себя настоящего, так как уже давно не проявлял свою сущность.       — Я атакую тебя, Папирус, — буднично сообщил он. Его стебель скрипнул, когда он зашевелился, разминаясь. — По-настоящему. И я хочу, чтобы ты сражался со мной. Я хочу, чтобы ты по-настоящему сражался со мной. Я хочу видеть, на что ты способен, когда не смягчаешь свои удары.       Пока он говорил, Папирус умудрился споткнуться о свои же ноги, отходя. Он дрожал.       — Я-я не хочу сражаться с тобой, — возразил он.       Он был высоким, но теперь ему пришлось вытянуть шею, чтобы взглянуть в глаза Флауи. Папирус сделал шаг назад, подняв руки в знак просьбы.       — Знаю, что не хочешь, Папирус, — надулся Флауи. — Но если ты не хочешь, мне придется найти другой путь, чтобы научить тебя уроку.       Он заставил несколько корней подняться из-под земли, и они со свистом разрезали холодный воздух, как кнуты, загоняя Папируса в небольшой круг, который теперь должен был служить в качестве арены.       — Теперь я наверняка знаю, что великий Папирус не будет мечтать о том, чтобы убежать прочь, как трус, так? Это бы очень меня разочаровало.       Скелет трясся так сильно, что Флауи услышал это дребезжание.       — Пожалуйста, — попросил он, — пожалуйста, не надо. Мы... мы же друзья, разве нет?       — Конечно, друзья, глупенький гусь. Все-таки ты мой любимчик. — Флауи подготовил свою первую атаку, и вокруг них возникло так любимое им кольцо из пуль. — Теперь ты готов сражаться так, будто от этого зависит твоя жизнь? Потому что угадай что... — Его улыбка широко растянула лицо, показывая зубы. — Она зависит.       Этого трюка хватило. Папирус бездумно встал в оборонительную позу, поднимая руку, окутанную синим пламенем его магии.       — Хороший мальчик! — ликовал Флауи.       И тогда он нанес первый удар.