Глава вторая: детская камера и разоблачение.
21 мая 2016 г., 11:42
2. Детская камера и разоблачение.
Мы долго ехали в грязной машине, неподалёку от нас сидело человек шесть военных. Студер бросал на меня злые взгляды, на что я отворачивалась в другую сторону — всё равно куда.
Вот тут то я и вспомнила то, какой счастливой я была в те 1930-е годы, когда у меня была мама, был папа, была младшая сестрёнка Сеня и старший брат Женя — тот самый Акелла, которого совсем недавно убил Студер.
Маму мою звали Валентиной. Валентиной Павловной Волковой было 18 лет, когда у неё родился Женя от папы — Константина Алексеевича Совина. Тогда у них было всё — и дом, и деньги… Потом родилась я — Маргарита. Я до сих пор помню, как папа таскал меня на руках, мама говорила ему чтобы он поставил меня на пол, а Женька недовольно ворчал: «Я тоже так хочу!». От таких счастливых воспоминаний уголки моих губ вздёрнулись вверх. Студер странно посмотрел на меня и улыбка снова пропала.
А потом родилась Есения — наша маленькая Сеня, моя любимая сестрёнка. В отличии от Женьки я таскалась с ней всё своё свободное время. Она ходила в музыкальную школу на уроки гитары. Дома она показывала мне аккорды, а я в ответ читала ей книги, играла с ней и никогда не повышала на неё голос.
А потом она умерла. Её нашли окоченевшей зимой 1941-го. Тогда папа сильно болел — не знаю чем, мама не говорила мне об этом. И когда узнал о смерти Сеньки и сам отошёл в мир иной от переживаний.
После смерти отца мама очень постарела, стала печальной и грустной, но никогда не кричала на нас и не смела поднять руку. Однажды она привязалась к Ворону — одному из авторитетов преступного мира взрослых. Точнее сказать, он забрал её себе. Вместе с нами — детьми.
И тогда моё детство закончилось. Мне было 13 лет, Женьке — 16. Этот урод бил моего брата, он бил мою маму, привёл в нашу жизнь Студебеккера. Этот засранец издевался надо мной, как мог, ещё больше ухудшив мою жизнь. Ему было столько же лет, сколько мне сейчас, а наглости больше чем у Акеллы два дня назад, когда ему было 18.
Мама не выдержала — она умерла. Тогда Женька перестал быть Женькой — он стал Акеллой. Он забрал меня из дому и вместе мы сбежали. Поселились в том маленьком подвальчике, и огонёк в нас потух, из человека я превратилась в Сову, грабя лавки и склады по ночам и высыпаясь днём, а он — в волка, животное, ведущее такой же образ жизни.
Я научилась метать ножи, научилась удерживать слёзы, научилась лазить по карманам, но разучилась любить, признавая только Акеллу.
Но ещё я проявляла заботу и нежность к младшим. Все маленькие босяки чувствовали во мне мать, а я прославилась как Совка — блатная с любящим сердцем. В своей среде я стала авторитетом, хотя к ровесникам и старшим была холодна, как лёд…
И вот сейчас машина остановилась, меня и Студера с его сявками вытолкали на улицу и повели в грязное, холодное помещение тюрьмы… Вову вели прямо рядом со мной.
— Ну, поздравляю, первый раз сидишь, загадывай желание! — ядовито шепнул он мне.
— Заткни пасть! — рыкнула я на него. Студебеккера это не остановило:
— А ты знаешь, почему твоя сестра замёрзла? — издевательским тоном продолжал он. — А потому, что мы поливали её холодной водой. Много-много раз, пока не окоченела. Кстати, задница у неё зачётная!
Внутри меня раздался взрыв, огонь вырвался наружу: я выхватила нож, придавила его к стене и заорала на весь коридор:
— Как ты смел, сучий потрох! Ей девять лет было, сволочь! Убью, утырок недоделанный!
Военные больно схватили меня под локти и вдвоём оттащили от Студера.
— К старшим этих! Быстро! — сказал один из тех кто меня держал ещё четверым и троих пацанов повели дальше по тюремному коридору. Меня запихнули в камеру напротив и закрыли решётчатую дверь. Я чуть не вгрызлась зубами в прутья «клетки», рыча от бессилия:
— Суки, падлы! Сволочи…
Как он мог! Моя маленькая Сенька… Это неземное существо, подобное маленькому небесному ангелу с длинными золотистыми волосами и большими серыми глазами. Он посмел опорочить мою любимую сестрёнку, мою Есению! Убью его! Будь проклят этот Студер!
Когда я немного успокоилась, обернулась на сокамерников. Множество мальчишек разных возрастов от 13 до 15 лет. Они сидели на нарах, играли в кости, наблюдали за игрой, мочились в парашу… И каждый оглядывался на меня.
Мне повезло, что волосы были спрятаны под кепкой-восьмиклинкой — смогу сойти за пацана! Хотя лицо и с хитрыми девичьими чертами, но мало ли какие бывают лица у этих сявок.
— Чего уставились? — грубо сказала я всем, обводя камеру холодным взглядом, выискивая свободное место. Нашла. Уляглась, начала дремать. Сон — лучшее средство от переживаний, а сегодня со мной слишком многое случилось. Заснуть я так и не смогла — дверь скрипнула и в камеру завели двух амбалов лет по двадцать каждому. Какого чёрта Студера повели туда, а этих — в детскую? Места, видать нету, блин…
Эти двое сразу показали себя как главных — отогнали младших от их игры, приговаривая: «К парашке!». Ну и наглый народ — взрослые! Тем более, блатные. Даже интересно, я такая же вырасту или ещё хуже?
— А тебя как звать то, сявочка? — спросил один из «амбалов» у мальчишки, лежавшего на верхней наре, прямо над моей головой.
— Тяпа… — лениво протянул мальчуган лет 13.
— А по документам как? — спросил второй.
— Тяпкин Валентин Петрович! — стыдливо бросил тот, вызвав у меня улыбку.
— Так вот и будешь ты у нас не Валентин, а Валентина! — заржали оба «амбала». Я сразу смекнула, что да как — матовило у них шалит, пидоры…
— Слышь, не тронь этого, пидрила! Не учили тебя, что ли, что пацан — не девка?! — гаркнула я на первого, слезая со своей лежанки, и сунула руки в карманы куртки.
— А ты там не колыхайся, засранец, а то самого отымем по самое «не хочу»! — ответил мне тот.
— Не надо мне парашу гнать, на меня у тебя кишка тонка! — продолжила я, сжимая в руке нож, который наконец нашарила в кармане.
Тут меня предала моя восьмиклинка — она свалилась с головы и волосы рассыпались по плечам. В этот самый момент в камеру завели ещё одного парня лет 16 с перевязанной головой.
— О, так она же сама просилась! Ну, киска, иди сюда!.. — он схватил меня за запястье, которое я вырвала у него и дико закричала:
— Назад, сука-падла! На ремни порежу, сучий потрох! — в моей руке сверкнуло лезвие ножа. Только что вошедший пацан залез на верхние нары и приставил своё маленькое лезвие к горлу того, кто распускал руки:
— Не рыпайся! — рявкнул он сначала на него, а потом мальчишкам: — Бей!
И все как один кинулись на двоих огромных мужчин, наваливаясь на них своими маленькими телами. Перевязанный слез с верхней нары и направился ко мне. Я уже успела усесться на свою койку, поэтому он сел рядом со мной и бесцеремонно занял большую часть лежака.
— Ты Совка? — спросил он вдруг. Меня что, все знают?
— Я Совка, и? — невозмутимо ответила ему я, в упор разглядывая его. У парня было красивое лицо с большими светлыми глазами и светлые взъерошенные волосы.
— Я Кот! — ответил он, протянув руку. Ах, вот значит как! Так это Котя-Художник, тоже авторитет в нашей среде из банды Лаврика, которого не так давно застрелили легавые.
— Не жму руки! — ответила ему я, стараясь сохранять каменное выражение лица.
— Ну, и правильно, — хмыкнул Кот, убрав руку в карман. — Акелла где? — Ты смотри, он и Женьку знает!
— Убили, — коротко ответила ему я, запрокинув голову немного назад.
— Кто? — округлив глаза спросил он.
— Студер — в соседней камере у взрослых сидит! — процедила я сквозь зубы. — Чтоб он сдох, сволочь!
— Да, сука, такого парня на тот свет отправил… — холодно сказал Кот. — Лаврика тоже недавно завалили.
— Я в курсе, жаль его… Видела его раз — ну, действительно бугор так бугор! — повернула, наконец, голову в сторону собеседника.
— Да-а… — протянул парень и постучал кулаком по верхним нарам. — Тяпа! Ты бы хоть «спасибо» сказал!
С верхнего яруса свесилась чья-то взъерошенная голова.
— Ба, так это Совка? — спросил Тяпа, спрыгнув. — Ну, не ожидал, что удостоюсь! Спасибо! — Мальчишка засунул руки в карманы. Ну, не верю я, что блатной — такой хорошенький!
— Мне было не трудно! — ответила ему я.
Тут в дверь вошли военные, малышня отползла от «амбалов» и все увидели окровавленные и дырявые туши.
— Совина! На выход! — скомандовали легавые мне. Я встала, выпрямилась в полный рост и заметила, что Тяпа открыто любовался мной, а Кот оценивающе осматривал, шепча в след: «Выбирай школу!..»
