Сами вы сволочи...

19. Признание в воздухе. Летит навстречу солнцу ЛИ-2. Восемь пацанов в «детдомовской» одежде сидят внутри самолета на железных бортовых откидных скамейках. И возле Кота с Тяпой сижу я, облокотившись об стенку самолёта. Стенка тёплая от солнечных лучей и становится жарко. По всему фюзеляжу — от кабины пилотов до хвоста — между скамейками уложены туго набитые парашютные сумки. Видно, что в сумках не только парашюты. Потом ЛИ-2 сел и зарулил в конец аэродрома, где его ожидало кольцо автоматчиков, пропустивших к самолету только бензозаправщик, смонтированный на грузовике ЗИС-5.       — Ташкент, — сказал Кот, повернув голову в мою сторону.       Самолет моментально прокалился под солнцем. Взмокшие мальчишки стали стягивать с себя одежду. Мне тоже было слишком жарко, но единственное, что я могла с себя снять — свитер и куртка. Не буду же я светить тут своими… этими…       — Совка, а тебе не жарко что ли? — спросил Окунь, на что получил честный ответ:       — Жарко!       — Так разденься! — хихикнул он, от чего по всему самолёту прокатился смех.       — А этого тебе не надо? — я показала ему кукиш и пацаны присмирели, хотя я и не раз ловила их любопытные взгляды на моей мокрой рубашке в области груди…       Из кабины выглянул командир экипажа. Увидел мокрые, растатуированные жилистые мальчишечьи тела, удивленно присвистнул.       — Начальник! Двери-то хоть открой — задохнемся же!.. — крикнул Принц.       — Не положено, — ответил командир. — Сейчас взлетим.       — Ну, баран!.. — сказал Бабай. — Дышать же, бля, нечем!       — Ты как со старшими разговариваешь? — возмутился летчик.       — Какой ты мне «старший»?! Вали отсюда, крути баранку!..       — Принц! Бабай! Заткните пасти, сучий потрох!!! — приказал им Костя и поднял глаза на летчика: — Извини, командир, действительно жарковато…       — Когда будет можно — открою! — сказал командир и скрылся за дверью кабины. Я отбросила от себя кучу одежды и подула за горловину рубашки, пытаясь остудить раскалённое тело.       — Что, боишься — расплавятся? — засмеялся Кот. Я обиделась на него — что за разговоры такие?       — Да пошёл ты! — разозлилась я, пытаясь отодвинуться от него. Ага, хрен! Костя обвил рукой мою шею и притянул к себе, на что я уже не сопротивлялась — бесполезно же! Спиной чувствовался его оголённый мокрый бок, к которому прилипла моя рубашка. Стало хоть с одной стороны прохладнее… А ещё у меня в животе вспорхнули бабочки — как бы я не скучала за погибшим Маэстро, в моей душе жила робкая, тихая и нежная любовь к Коту. Она вновь проснулась во мне вчера ночью, когда я узнала его настоящее имя.       Но ещё меня терзало чувство долга и совесть. Я должна помнить о Саше, должна сберечь его чувство, которое не успела ощутить. Мне было стыдно любить Костю после смерти безответно любившего меня Маэстро. Совесть грызла меня изнутри, напоминая хомяка, который большее время спит и просыпается только чтобы что-то погрызть… Погрызть меня…       Когда самолёт сел, все мы подобрали свою одежду и стали по очереди выпрыгивать из раскалённой «консервной банки». Выглянув из проёма, я сразу обратила внимание на удивлённые лица военных, стоявших возле только что прибывшего самолёта. Наверняка, они ожидали увидеть кого угодно, но только не детей-уголовников, чьи тела пестрят неумелыми наколками…       — Куда? — спросил у одного из военных Кот. Тот молча показывает на открытый нижний «кинжальный» люк. — Пошел! — командует Костя своим. — Тяпа, останься. Считай сумки!       По короткой лестнице пацаны поднимаются сквозь люк во чрево стратегического бомбардировщика дальнего действия.       — Чего хлебало раззявили?! — гавкнул Тяпа на подбежавших солдат. — Грузите сумки! Стоят, падлы, как дохлые!..       Солдаты нерешительно смотрят на офицеров.       — Делайте, что приказано, — говорит им подполковник.       Тяпе это безумно нравится, и он украдкой подмигивает Художнику. Солдаты заполошно перегружают сумки в самолет…       Вот, мы снова сидим в самолёте на… какой-то высоте. Мне страшно, но боязнь высоты сейчас была слабее, чем тогда. У страха глаза велики… Не знаю, к чему я вспомнила эту поговорку… Вдруг начался такой сильный дубак, что все пацаны стали поспешно натягивать на себя одежду. Это было тщётно — если в Ташкенте было тепло, то сейчас на этой высоте было очень холодно… Я куталась в свою куртку, укрывая ещё и Тяпу, прильнувшего ко мне, пытаясь согреться. Костя подошел к кормовой турели, спросил стрелка, лежащего в теплом комбинезоне у крупнокалиберного пулемета:       — Эй, летчик… А потеплее нельзя сделать?       — Я не летчик, я — стрелок.       — Один хрен. Позови начальника.       — Не «начальника», а «командира», — снова поправил Костю стрелок.       — Я же тебе сказал, что мне — один хрен! Скажи, старший группы зовет!..       Улыбка сама по себе появилась на моём лице — Коту всегда по хрену то, что его мало касается… Стрелок включил СПУ — самолетно-переговорное устройство, насмешливо оглядел замерзшего Художника, сказал в ларингофон:       — Командир! Я — эф-три, кормовой… Тут с вами поговорить хотят. Жалуются, что холодно.       Из кабины летчиков пришел командир корабля. Тоже в теплом комбинезоне, коротких американских унтах. Сказал стрелку:       — Пока тебе делать нечего — волоки моторные чехлы. — И повернулся к Косте: — Они хоть пованивают бензином и маслом, зато стеганые. Закутаетесь по двое, и на боковую.       — Нам сколько лететь? — спросил Костя.       — Часов восемь. Правда, будем еще садиться на аэродром подскока в Адреанополе на дозаправку.       — Это твоя головная боль. Нам до фонаря. Мы спать будем. Только чехлы давай…       — А вон уже несут… Тебе сколько лет-то?       — Как говорил один клевый старик, «много будешь знать — не успеешь состариться», — улыбнулся Костя. — А правда, что вы еще в начале войны уже Берлин бомбили?       — Правда. И Кенигсберг тоже.       — Ну, вы даете!.. — восхитился Кот.       — Я смотрю — вы тоже, — с уважением сказал командир корабля.       — За час до цели разбуди нас, пожалуйста.       — Слушаюсь, ваше благородие! — усмехнулся командир и скрылся в кабине.       — Ложись с Тяпой — он малой!.. — сказал мне Кот, на что я обеспокоенно спросила:       — А ты?       — А что я? Я посижу как-нибудь… — ответил Художник.       Я покачала головой недоверчиво:       — Тоже мене — герой! На! — я отдала ему свою куртку и улеглась вместе с Тяпой в один из моторных чехлов. Мне куртка без надобности — меня греют стёганные стенки чехла и малявка, а Косте не помешает.       — Спасибо! — он благодарно натянул на себя ещё и мою куртку, которая была ему маловата — как-никак, а телосложение парня и девчонки круто меняется к пятнадцати-шестнадцати годам.       Спала я недолго — часа четыре. Проснувшись, я увидела вокруг ещё три моторных чехла, наполненные мальчишками словно стручки с горохом. Только Кот одиноко сидел на железной бортовой откидной скамейке, укутавшись в две куртки и смотря в маленькое окошечко.       Заметив меня он как-то непривычно нежно улыбнулся и спросил:       — Чего не спишь?       — Не спится! — ответила я, принимая из его рук мою куртку и уселась напротив него на скамейку. — А ты?       — А я уже поспал… — он почесал вихрастый затылок и посмотрел на Тяпу: — Спит как убитый, не дай Бог…       — Да типун тебе на язык! — я легонько треснула его по голове и, осмотрев сонное мальчишечье личико, спросила: — А его как зовут на самом деле?       — Тяпкин Валентин Петрович! — улыбнувшись, ответил Кот.       — А, я забыла… — я хлопнула себя по лбу ладонью и зачем-то сказала: — А я была Совина Маргарита Константиновна…       — Почему «была»? — не понял Костя.       — Потому, что сейчас я Совка… — печально ответила я.       Кот замолчал на секунду и заявил:       — А я был Чернов Константин Аркадьевич…       — Ты с моим покойным папкой тёзка! — я улыбнулась без энтузиазма и тут случилось то, чего я не ожидала: Кот взял мою левую руку в свои ладони и сказал:       — Нет, Рита, я так больше не могу! — он заглянул в мои глаза и сердце моё готово было выпрыгнуть из груди от испуга — таким настойчивым, испуганным и жалостливым его взгляд я ещё не видела. — Я так давно тебя люблю, что уже прямо тошнит от того, что держу всё в себе! Я всё время пытался доказать себе, что ты для меня только друг, но сейчас я разобрался в себе и говорю тебе снова: я тебя люблю!       По моему телу пробежала дрожь, а рука, которую держал Кот в своих тёплых ладонях, вспотела. Я тряслась от некого озноба и плавилась от неясной жары, но безропотно смотрела парню в глаза.       — Ну, что же ты молчишь? — спросил Кот, выжидая ответ.       Во мне снова «закусалась» совесть и я вынула из нагрудного кармана куртки сложенный в четверо клок бумаги и передала его Косте:       — Прочти, и ты поймёшь, что сейчас со мной творится!       Парень принял его, пробежал глазами по кривым строчкам и поднял на меня глаза:       — Не понял?!       — Не понял? — переспросила его я. — Сейчас объясню! Он очень сильно любил меня. И очень давно, как ты понял. Поэтому сейчас, как бы я не любила тебя, Кот, я не могу ответить взаимностью потому, что совесть меня скоро съест! Я не могу предать его любовь, понимаешь?       — Погоди, ты тоже меня любишь? — переспросил Костя, поближе придвинулся ко мне.       — Да, ты что, меня не слушал? — возмутилась я.       — Слушал, но теперь послушай и ты меня! — он нежно погладил мою руку. — Нельзя любить мёртвых! Маэстро бы понял нас, если бы видел сейчас! Рита, пожалуйста…       — Я не могу! Всё равно не могу и всё! — я отодвинулась от него в самый дальний угол скамейки и увидела, как сильно перекосилось от злости его лицо. Кот сразу преобразился — из нежного и наивного существа он превратился в яростного и озлобленного уголовника.       — Просыпайтесь, сявки! Собираться будем! — он ударил кулаком по скамейке так, что на костяшках выступила кровь.       Пацаны возмущённо залепетали: «Какого хрена!», «Что, Кот, совсем охерел уже?» и так далее. Но я-то поняла, что парень просто не захотел оставаться со мной наедине.