17 moments of love

Вону в очередной раз срывается с места и бежит к белому другу. Он ненавидит себя? Возможно. Но свою чёртову жизнь он ненавидит куда сильнее. Это началось ещё в средней школе. Он никогда не отличался общительностью, свойственной сверстникам, поэтому прошёл огонь и воду школьных издевательств. Буквально огонь. Ему палили пиджак со словами «ты отродье», окунали головой в унитаз с «да лучше бы ты сдох». Маленький и тогда наивный Чон Вону не понимал, что он сделал этому миру. Он любил растения, собирал полевые цветы и засушивал для гербария, а на подоконнике у него жили кактусы, которым он дал имена: Питер, Мэри и Джек. Ничего необычного, так же, как и в его жизни. Он был обычным ребёнком с обычными желаниями. Вону нужен был мир во всём мире, светлое небо над головой и лучи солнечного света, которые бы грели, а не оставляли ожоги. Но мир смотрел на него иначе. Мир топил, окунал в дерьмо с головы до пят. «Пожалуйста, хватит» — кричал он, захлёбываясь слезами, пока его одноклассники рвали его тетради на мелкие куски. Он никогда не считал себя виноватым в этом. Мама любила говорить, что «это у детей период такой, Вону-я, будь сильным, мы вместе со всем справимся». Но один год сменился другим, а он всё также ползал по стенам школьных коридоров, мечтал слиться с ними, боялся показать себя. Столько раз он хотел стать невидимкой, лишь бы в покое оставили, дали спокойно сорвать очередную ромашку, но. Чуда не случалось. Вону честно не помнил, какой момент стал переломным. Когда он понял, что в каждом синяке и ссадине на теле виноват он сам. Это были не переполненные злобой подростки, а его жалкое существование, которое он громко называл «жизнью». Право на жизнь нужно было заслужить, а он хотел умереть, потому что всё, что он делал, вызывало только отвращение. Мама уже давно сдалась, она смотрела на свою «гордость», сына-отличника, с глазами, полными презрения, наивные 13 давно закончились, он должен был постоять за себя, а Вону просто терпел. «Сыночек, ты же у меня сильный мужчина, пожалуйста, не сдавайся». Она наивно полагала, что это всё было проходящее, ведь каждый человек проходит период становления, ищет своё место в жизни. Вону не хотел её разочаровывать, поэтому научился бесшумно сблёвывать свои обеды и ужины в унитаз. Отвращение к себе достигло апогея, он не хотел жить, но смелости закончить это всё не хватало, поэтому убивал себя медленно. Приём пищи — унитаз, приём пищи — унитаз, чёртов замкнутый круг, выхода не было. Вону исполнилось 18, он с отличием окончил школу и поступил в хороший колледж на биолога. К тому времени, он уже курил по пачке в день, чётко знал, как лучше смешивать алкоголь, чтобы с одного бокала выносило до беспамятства, а на теле мог играть в крестики-нолики среди шрамов от порезов. Он ненавидел себя? Конечно. Потому что позволил подростковым годам сломать. Он был чёртово сплошное разочарование, плохое зрение, болезненная худоба, старая поношенная одежда. Но он добился своего: в колледже его не замечали. Он мог спокойно приходить на пары, перемещаться по коридорам от аудитории к аудитории и, чёрт возьми, ходить в столовую. Хотя смысла особо не было, он всё равно никогда не ел. Потягивал кофе, что приносил из дома в термокружке, она не держала тепло, да ему и без разницы было. Он не мог поесть, да и не хотел. Он отчаянно хотел умереть. — Не занято? — низкий приятный голос, что заставил Вону вздрогнуть. — Да вроде нет, ээм, садись, — напротив него плюхнулся парень с растрёпанными каштановыми волосами и мило улыбнулся. — Я Мингю, — протянул руку для пожатия. — Вону, — Чон потянулся в ответ. Рука мягкая такая, тёплая, приятно было. — Ой, чёрт, у тебя всегда руки такие холодные? — Ну да? — Вону был напряжён, он не привык контактировать с людьми, ещё меньше он привык к тому, что эти люди шли с ним на контакт сами. — Жаль, — Мингю принялся за свой обед. — Почему? — Вону кинул на него взгляд исподлобья. — Я думаю, ты тёплый человек, а у таких и руки должны быть тёплыми. Вону поперхнулся. Напротив него сидел человек. Живой, настоящий, красивый, он говорил с ним, он видел его, чёрт возьми. Впервые в жизни кто-то смотрел на него, а не сквозь, смотрел не презрительно, а заинтересовано. Это было так странно? Неправильно? Каждый день Чон видел своё отражение в зеркале, что привык ненавидеть, а тут ему попытались доказать, что зря. Его маленький мир дал трещину, потому что он всё ещё был недостоин. Ни дружбы, ни любви, только свиданий с унитазом и смерти. По крайней мере, так считал он сам. — А ты почему не ешь? — Мингю оперативно поедал свою лапшу, аж за ушами хрустело. — Да не хочу пока, — Вону продолжил пить кофе. Ему трудно было отрицать, как вкусно, пожалуй, ел его новый знакомый, но он себе такого позволить не мог. — Да ладно тебе, — Мингю снял с подноса тарелку с овощами. — Вот, держи. Тебе не помешает. — Нет, спасибо, не хочу, — Вону старался избегать взгляда Мингю, потому что, казалось, тот видел его насквозь. — Съешь, — Мингю стоял на своём. — Я. Не. Буду. — Чон начинал злиться. «Да какого чёрта он себе возомнил?» — Будешь. Потому что я знаю, что это ты блюёшь в туалете. И я хочу тебе помочь. Вону застыл. Глаза напротив не только знали и понимали, они давали надежду? То, что он так отвык видеть, то, о чём он забыл. «Неужели кому-то есть дело до моего жалкого существования?» — подумал он и ещё раз взглянул на Мингю. Кажется, тому действительно было дело до него. Не до домашки, которая 100 процентов у него сделана и можно списать, не до его помощи на семинарах, потому что он единственный готов, а до того дерьма, что обитало у него внутри. — Так что, Чон Вону, — Мингю взял его за руку. — Познакомимся заново?