Шрам

Сегодня все сошли с ума. Девочки с самого утра громко о чем-то разговаривают, обычно спокойные нянечки и учителя носятся туда-сюда по коридору, выкрикивая друг другу что-то прямо на ходу, словно не имеют возможности остановиться и нормально поговорить. А рыжий кот по кличке Марс вообще так и не изволил прийти сегодня к нашему месту после завтрака, хотя до этого всегда являлся там раньше меня, как по расписанию. Ждал заслуженные остатки от моей трапезы, лениво вылизывал мордочку и лапки, терпел, пока его гладят, и только тогда уходил. Сегодня же — ничего! Как будто и не было его никогда. Как будто сквозь землю провалился. На самом деле, из всего вышеперечисленного меня заботил только Марсик, поэтому я, улизнув от нервных воспитательниц, почти до полудня провела во дворе, раз за разом обходя серое неприветливое здание вокруг в поисках рыжего кота. Я звала его и обещала угостить сворованной лично для него колбасой, но даже на это он не отозвался, и мне пришлось вернуться в корпус. Мир вокруг продолжал сходить с ума и ужасно шуметь. Все были настолько громкими, что у меня даже не вышло заснуть, хотя очень хотелось — ночью я спала очень плохо из-за нехороших воспоминаний. Поэтому я стащила из библиотеки еще одну книжку и мучила себя ей вплоть до самого полдника, пока девчонки вдруг не сгрудились у окна, хихикая и что-то восклицая. Их было много, поэтому разобрать хоть что-нибудь мне не удалось. Я даже не сразу поняла, что меня зовут. Вика махала мне рукой, отчаянно прося подойти поближе. Видимо, там действительно было что-то стоящее. С надеждой на это я поднялась на ноги и прошаркала к окну, протискиваясь между девочками. У меня никак не получалось понять, о чем они так оживленно шепчутся, пока я вдруг не наткнулась взглядом на тощую одинокую фигурку рядом с колючим кустом шиповника. Фигурка переминалась с ноги на ногу, заламывала руки, совала их в карманы и вертела головой по сторонам, должно быть, пытаясь сообразить, где она находится. Рядом с ней стояла одна из воспитательниц и еще какая-то женщина, которую я никогда не видела. Они обсуждали что-то, не обращая никакого внимания на девочку. Девочка, в свою очередь, постоянно порывалась что-то сказать, но останавливалась и ничего не произносила. Но мне в тот момент показалось, что, даже если бы она попыталась сказать что-то этим двум женщинам, ветер унес бы ее слова. Вскоре наблюдать за этим девочкам наскучило, и они вернулись к своим кроватям, переключившись на нечто совсем иное. Только я продолжила стоять у окна, облокотившись на подоконник и впившись взглядом в девчонку. С третьего этажа возможно было рассмотреть человека, но не настолько детально, насколько мне хотелось сейчас. Мне хотелось узнать, какого цвета глаза у нее. И я понятия не имела, зачем мне это нужно. Вскоре одна из женщин — незнакомая мне — ушла, пожав руку воспитательнице и погладив девочку по голове. Девочка отпрянула от руки, как от огня, и когда воспитательница пыталась взять ее за предплечье, она специально прибавила шаг, чтобы ее не успели коснуться. Дальше я проследить за ней не могла хотя бы потому, что она вошла в здание. Ну, и еще потому, что всех позвали на ужин, а пропускать приемы пищи здесь крайне опасно. Мыть полы в коридоре мне совсем не хотелось. Ужин был отвратительным — впрочем, как и всегда. Какао, которым я пыталась запить пюре, даже не пахнущее картофелем, было на вкус как кипяченая вода с самым дурацким мылом, какое только можно найти на свете. Пришлось уйти в туалет сразу после трапезы и прополоскать рот ржавой водой из-под такого же ржавого крана. От привкуса какао уже не тошнило, зато тошнило от привкуса ржавой воды. Мне подумалось, что это замкнутый круг. До сна было еще довольно много времени, поэтому я спустилась на первый этаж и попала в некое подобие гостиной. Каждый вечер здесь собирались дети всех имеющихся возрастов и голосовали, что будут делать сегодня. Иногда они играли в настольные игры, коих было много здесь, иногда выбирали кого-нибудь из старших и заставляли его читать книжки, иногда проводили время совсем бесцельно, просто лежа кто где — кто на полу, кто на диване — и переговариваясь друг с другом. В этом, конечно, тоже было что-то особенное, но я в подобном никогда не участвовала. Потому что для меня там не было места. Но сегодня, благо, голосование завершилось тем, что большинство решили просто посмотреть что-нибудь по телевизору. Им разрешали пользоваться не больше часа в день, поэтому никто даже не спорил о том, что именно смотреть. Лишь бы просто смотреть и видеть цветную картинку. Единственное цветное, что может быть здесь. Я уселась на полу рядом с диваном в позе лотоса. Положила голову на мягкий драный подлокотник, из которого уже вылезал поролон, и уставилась глупым взглядом в экран. Все сидели тихо, не шевелясь и почти не дыша, буквально ловя каждое слово актрисы по телевизору, которая несла какую-то очевидную чепуху. Все сидели тихо до тех пор, пока не пришла Анна Викторовна и не притащила за собой то самое маленькое чудо, которое я видела из окна сегодня. Которое все видели. При одном взгляде на нее я поняла: ее будут бить. И стало ужасно неприятно. Я отвернулась, решив особо не разглядывать ее, потому что это смущало. Анна Викторовна сказала ей, что здесь — гостиная, и что здесь каждый вечер собираются ребята, дабы провести время всем вместе и развлечься как-нибудь. Потом она сказала что-то наподобие «ну, знакомьтесь» и ушла восвояси. Я практически слышала, как лихорадит бедную маленькую особу. Хотелось подскочить на ноги и сказать, чтобы не волновалась. Сказать, что я не дам ее в обиду и что ей нечего бояться. Но я продолжила сидеть на месте, боясь шелохнуться. Новоприбывшая, в итоге, сделала пару шагов в нашу сторону, после чего развернулась на пятках и удрала. И поминай как знали. Только топот каблучков эхом звучал в коридоре еще несколько секунд, но и он в итоге смолк. С минуту все молчали, лишь удивленно глядя ей вслед. Потом разразились сумасшедшим хохотом, походя на диких, голодных гиен. Не сумев сдерживать себя, я поднялась на ноги и вышла вслед за девочкой, пытаясь вообразить себе, куда бы я пошла, будь я новенькой. Но, ничего так и не придумав, я с полчаса прослонялась по коридору, то поднимаясь по лестнице, то спускаясь. Вскоре меня нагнала воспитательница, поинтересовавшаяся, чего это я тут одна делаю. Каждый ребенок, внезапно отбившийся от остальных и расхаживающий по коридору в кромешной темноте, вызывал большое подозрение. — Ничего, — ответила я, — в спальню иду. Маргарита Сергеевна прикусила губу, заметавшись. Внимательно посмотрела мне в глаза, пытаясь понять, вру ли я. Я врала. Но она мне все равно поверила. Доверительно кивнула, заставив покраснеть до кончиков ушей и стыдливо опустить голову. Терпеть не могу, когда кто-то верит моей неправде. Лучше бы во лжи обвинила. И я уже хотела признаться ей, что ни в какую спальню вовсе не шла, но тут она спросила: — Ты, случайно, не видела новенькую? Такая светленькая, щуплая, маленького роста, — постаралась описать она, должно быть, не понимая, что под ее описание здесь подходит каждый второй ребенок. — После того, как вы привели ее в гостиную, она сбежала куда-то, — честно сообщила я, — но куда именно — понятия не имею. — Найти не можем, — задумчиво поделилась она. Я промолчала. Наверное, лишь потому, что это было непривычно: воспитатели и нянечки обычно не делились подобной информацией с детьми. Держали их в неведении до последнего. А она сейчас взяла и рассказала мне все. Мне даже в какой-то момент показалось, словно сейчас она позовет меня с собой, искать новенькую. Но она только огляделась и сказала мне идти в спальню, потому что отбой через час, в десять. Потом ушла в противоположную сторону, громко стуча высокими красивыми каблуками. Я последовала ее совету, поднялась на третий этаж и вернулась в спальню, тут же расстилая постель. Обычно девочки не ложились до последнего и начинали расстилать свои кровати только за пару минут до отбоя, но, как я уже говорила, сегодня все сошли с ума, поэтому половина уже лежали в кровати, укрывшись. Кое-кто даже, кажется, спал. Я подошла к окну и уселась на подоконник, прижимаясь щекой к стеклу. Было уже достаточно темно, чтобы я ничего не могла разглядеть. Без двадцати десять в комнате выключили свет. Я продолжала сидеть на прежнем месте, пока вдруг не заметила знакомый силуэт внизу, у того же самого куста шиповника. Новенькая сидела на корточках, поглаживая по холке рыжего кота Марса, пропадавшего весь сегодняшний день. Мне пришлось приложить большие усилия, чтобы не выбежать из комнаты и не отправиться на улицу. Вместо этого я только слезла с подоконника, легла на кровать и залезла под теплое одеяло, пахнущее чем-то чужим, но одновременно с тем жутко родным. На завтрак ее привели чуть ли не за руку. Она отталкивалась, цеплялась костлявыми руками за все возможные дверные косяки и попадающиеся на ходу предметы, тормозила пятками и вообще делала все, лишь бы не попасть в столовую. Я сидела за столом, лениво подперев голову рукой и наблюдая за тем, как Маргарита Сергеевна на пару с Анной Викторовной пытались впихнуть несчастную новенькую в дверной проем. В итоге, несмотря на то, что она приложила много сил, женщинам все же удалось, и они усадили ее за стол к девочкам примерно ее возраста. Она сложила руки на коленях и опустила голову. Когда одна из воспитательниц попросила ее съесть хотя бы ложку отвратительной пшеничной каши, она с грохотом отодвинула от себя поднос и едва не разлила чай. Девочки за ее столом отрывисто вздохнули, не желая быть облитыми, а мальчишки за соседним заливисто рассмеялись. — Вот идиотка, — прозвучало совсем рядом со мной. Я повернула голову направо. Рядом сидела Машенька — скромная, вежливая девочка, которая никогда никуда не влезала и вообще вела очень неприметный образ жизни. Она очень редко высказывалась по теме или принимала участие в обсуждении чего бы то ни было, но в данный момент даже она отчетливо понимала, что, если новенькая продолжит вести себя подобным образом, то ей будет очень сильно доставаться. Ей еще повезло, что сегодня дежурят Анна и Маргарита. Наталья не стала бы церемониться с ней. — Она только сутки здесь, — сказала я, — у нее еще есть время, чтобы понять, как надо себя вести, а как нежелательно. Маша зловеще улыбнулась моим словам. Было в этом что-то безысходное. Мы все прекрасно понимали, через что ей предстоит пройти, кроме нее самой. Только вот большинство понимали и жалели, а другие понимали и насмехались. И собирались сделать еще хуже, чем может быть в принципе. Мальчишки здесь свободно могли ударить любую девочку, потому что им было плевать на пол. Также они никогда не рассчитывали свои силы и били так, что иной раз на восстановление требовалось больше двух месяцев. Однако, и девчонки не святые. Все пытаются испортить друг другу жизнь настолько, насколько вообще это возможно. Поэтому по мере возможности я стараюсь контактировать лишь с целиком и полностью безопасными особами вроде Маши. Она никогда никому ничего плохого не сделала. Ее дразнили, ее били, ее разыгрывали, ее унижали, а она в ответ — ничего. Улыбалась. Впрочем, издеваются здесь только над новичками. Но они ведь перестают когда-то быть таковыми. Поэтому дальше они либо становятся серыми, неприметными и сливаются со стеной, либо «идут против системы», всеми силами отбиваясь и пытаясь постоять за себя. Некоторые примыкают к старожилам и начинают издеваться над другими новенькими, забывая, что недавно сами были на их месте. Дождавшись, пока хотя бы половина детей доест и разбредется по комнатам, я сунула бутерброд с дешевой колбасой и рыжим сыром себе в карман, после чего встала из-за стола и направилась к выходу из столовой. Новенькая сидела, низко опустив голову, в абсолютном одиночестве, покинутая даже воспитательницами, и пилила взглядом замызганную пластмассовую поверхность стола. Я на мгновение остановилась рядом с ней, но голову она не подняла, видимо, не замечая меня, или, по меньшей мере, делая вид, что не замечает. Я хотела окликнуть ее и спросить, как зовут. Потом вспомнила, что она проделывала полчаса назад, отошла и продолжила путь, решив, что лучше с ней пока не контактировать. Это может создать лишние проблемы. Разве мне это нужно? Вовсе нет. Марс сидел под проржавевшим почти насквозь козырьком на заднем дворе и лизал лапу, умываясь. Шел сильный дождь. Накрыв голову курткой, я добежала до кота и встала под козырек, под которым, впрочем, едва помещалась — он был слишком маленьким для нас двоих. Быстро погладив его по мокрой спине, я отдала ему нетронутый бутерброд и вернулась в здание. Нельзя было, чтобы кто-то начал меня искать. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я услышала звуки непонятного происхождения, остановившие меня и заставившие прислушаться. Я хотела проигнорировать это и продолжить путь, но не смогла, поэтому спустилась обратно. Заглянув под лестницу, увидела там новенькую. Она сидела в темноте, обняв свои ноги, прислонившись спиной к холодной стене и всхлипывая. На ней был старый потрепанный жизнью свитер, явно длиннее, чем нужно, и джинсы с продырявленными коленками — словно по моде. — Тебя наверняка ищут сейчас, — сказала я, встав прямо перед ней. — Если ты не уберешься отсюда, тебя тоже будут искать, — ответила она, шмыгнув носом и вытерев лицо растянутым рукавом колючего свитера. — И черт с ним, — подумав, сказала я. Я подошла к ней и села рядом в позе лотоса, как любила сидеть. Из одежды на мне была только летняя футболка, тонкая куртка и выцветшие, когда-то ярко-зеленые брюки. Кеды были промокшими насквозь из-за моего недолгого нахождения под суровым осенним ливнем. Мне вдруг подумалось, что завтра я, должно быть, слягу с температурой. Или еще чего похуже. — Как зовут тебя? — спросила я. Новенькая повернулась ко мне лицом и поджала губы. Ее глаза снова наполнились влагой. Она сморгнула слезы, и они скатились по ее бледным впалым щекам вниз. Упали и мгновенно впитались в чертов колючий свитер. Так всегда бывает с теми, кто переезжает сюда в какой-то момент. Они могут плакать беспрерывно целыми сутками. Но вскоре это все равно проходит. Скоро слезы все равно кончаются, когда они выплакивают все. Тогда, вроде, приходит смирение. Чего уж там — так и со мной было. — Вита, — сказала она, — меня зовут Вита. Виталия. — Марина. — Я улыбнулась ей. Мне, наверное, хотелось, чтобы она поняла, что я ей — не враг. Кто угодно, но уж точно не я. Мне чертовски этого хотелось. Но когда я протянула к ней руку, надеясь приобнять ее за плечо, она вздрогнула и отодвинулась. Как дворняжка, которая боится каждого взмаха человеческой руки, потому что эта рука всю жизнь только била ее. И слезы потекли из ее глаз с новой силой; а я сидела рядом, не имея ни малейшего понятия о том, что нужно сделать, чтобы она наконец успокоилась.