Шрам

Как и ожидалось, этим утром я проснулась с температурой. Она не превышала и тридцати восьми градусов, если верить градуснику, но я совсем не могла встать с постели и даже не попала на завтрак. Маргарита Сергеевна, заботливо пришедшая проведать меня самостоятельно, сказала, чтобы я не волновалась об уроках (она думала, я на них хожу) и спокойно лежала здесь. А она все всем передаст и обо всем договорится. Я благодарно кивала на каждое ее слово, иногда кашляя. Горло болело так, словно его кошки когтями драли. Потом Рита ушла, а уже через пятнадцать минут ко мне заглянула семнадцатилетняя девочка со стаканом горячего молока в руках. У нее была короткая стрижка-каре, нос с небольшой горбинкой и уже по-женски округлые бедра. Она была самой безобидной из старших, не считая Маши, кого я здесь знала, поэтому неудивительно, что Рита прислала сюда именно ее. Вроде бы, ее звали Евой, но, так как точно я этого не знала, по имени звать ее не стала, только дружелюбно улыбнулась ей и сердечно (насколько вообще могла) поблагодарила. Она улыбнулась в ответ. В ней не было той брезгливости, что была присуща большинству старших; она была независима, никого не боялась и свободно общалась с теми людьми, которых сама считала достойными. Гордость и нарциссизм ни капельки не коснулись ее, но в гостиной я ее никогда не видела. Она была практически моим кумиром, я молча восхищалась ей, ее силой воли, ее умением давать отпор кому угодно, ее знанием своего собственного места. Она внушала какое-то непонятное доверие, она давала надежду на то, что все еще остались замечательные люди, не павшие морально, не умершие внутренне. И лишний раз я всегда была не против поговорить с ней о чем-нибудь — о чем угодно, это не имело особого значения. Как и сейчас. — Скоро бросишь нас, да? — превозмогая сильную боль в горле, поинтересовалась я. Через полгода у нее день рождения — восемнадцать лет. Соответственно, ей придется уехать отсюда, начать новую жизнь за пределами детского дома. Мысль об этом даже немного возбуждала. — Видимо. — Она пожала плечами и развела руками, словно говоря, что это от нее не зависит. Словно бы будь ее воля, она осталась бы здесь еще на какое-то время. — Страшно? — спросила я. — Жуть как, — искренне ответила она, со вздохом покачав головой — этот жест значил что-то вроде «я не готова уезжать отсюда и очень волнуюсь, но, в принципе, я справлюсь». Я и не сомневалась в ней, на самом деле. Такие люди были способны очень на многое. Потом мы перекинулись с ней еще парочкой не имеющих никакого значения фраз, и она ушла, оставив меня со стаканом молока в руках. Я тайно завидовала ей и тому, что совсем скоро она может покинуть это место и пойти, куда сердце прикажет. Никто не станет следить за ней, никто не станет запрещать идти куда-либо. Она уже будет принадлежать себе целиком и полностью. В то время как мне тут торчать еще по меньшей мере три года. И на собственном опыте я знала, что три года — это ой как много. Еще через полчаса ко мне заглянула Вита, закрыла за собой тяжелую дверь и встала посреди комнаты, будто не понимала, зачем вообще пришла сюда. Молоко в стакане остыло, и теперь было возможно пить его, чем я и занялась, делая вид, будто не обращаю на Виту никакого внимания. Потом я поставила стакан на тумбочку, откашлялась, прижав ладонь ко рту, и повернулась к девочке лицом. — Ты похожа на Пьеро, — лениво заметила я хриплым шепотом. Она подняла свои руки и придирчиво посмотрела на них. У нее не возникло вопроса о том, что именно я имею в виду и о чем вообще говорю. Она сама все прекрасно знала, все понимала. Ее тонкие костлявые руки буквально тонули в рукавах большого серого свитера, только кончики пальцев было видно. Он ей никогда не принадлежал. Он принадлежал кому-то другому, кто потом отдал этот свитер ей... Или она сама взяла его. Так или иначе, выглядел он очень нелепо на ней. Зато скрывал ее болезненно худощавую фигуру, которую мне посчастливилось увидеть в первый ее день здесь. — Мне это много кто говорил, — равнодушно сказала она — мой комментарий нисколько ее не зацепил и не обидел; она опустила руки и уставилась внимательным выжидающим взглядом уже в меня. Я поежилась и, обнаружив, что голова у меня уже не кружится, встала с кровати. В комнате никого, кроме нас, не было. И все равно я не понимала, чего ей здесь понадобилось. Я попросила ее уйти, потому что если ее станут искать и найдут именно здесь, то кому достанется больше всех в таком случае? Мне, разумеется. И никому не будет интересно то, что она сама пришла сюда. — Уходи, Вита, — повторила я упрямо. Тон был железным — иначе она бы не стала даже слушать меня. — Вечером увидимся. — Я просто... Она была жутко растеряна сейчас. Наверное, я была ее единственным «островком спасения», единственным человеком здесь, кто не собирался насмехаться над ней или дразнить. Местные мальчишки уже показали, на что способны — об этом говорил фиолетовый синяк на шее. Самое плохое то, что воспитателям плевать на внутренние разборки. Они и пальцем не пошевелят, даже если им скажешь. А если не говорить и ходить в синяках с ног до головы, они будут смотреть тебе в глаза и ничего не замечать. Потому что не в силах исправить что-либо. Мы должны регулировать это сами. Ей еще предстояло научиться этой «регулировке». Там, в общем-то, ничего сложного. Во-первых, пока все зовут тебя новичком, ты должен как можно меньше шастать по коридорам, а если вдруг сильно понадобилось, то на всякий случай лучше в сопровождении кого-то из взрослых. Во-вторых, ты не должен подавать голоса, не должен задираться, не должен язвить и иронизировать в сторону старожил, пытаясь победить их в словесной баталии. За это обычно достается больше всего. В-третьих, ты не должен показывать, что боишься их. Они как собаки: только заметили, что при их виде у тебя трясутся коленки или потеют ладони, и уж точно никогда не отстанут. Это единственные три правила. Но рассказывать их Вите я не собиралась. Она должна была пройти через все это самостоятельно и сделать свои выводы, основанные на личном опыте. Помявшись с ноги на ногу еще минуту, она все-таки развернулась и ушла. Ее взгляд был злым, губы были искривлены в сильном отвращении, и она не понимала, почему я так поступаю с ней. Наверняка думала, что сначала я тянулась к ней, а теперь отталкиваю. Глупая маленькая девочка. Как можно не понимать, что я лишь забочусь о ней? Что если старшие узнают о том, что она контактировала с кем-то из их группы, ей очень сильно достанется? Впрочем, ей и так достанется. Это лишь вопрос времени. Спустя десять минут после ее ухода в комнату вернулись девочки, шумно и громко, толкая друг друга и возмущаясь. Мои мысли утонули в потоке бессмысленных, не связанных между собой отрывочных фраз, и я закрыла глаза, думая о том, что засыпать здесь — это талант. Первые пару лет у меня ни черта не выходило. Я засыпала только тогда, когда все замолкали и лежали в своих постелях, укрывшись одеялом. Бесконечный шум и гомон сильно раздражали меня, и я постоянно отвлекалась. Просыпалась, когда уже была готова окончательно заснуть. Сейчас для меня это не было проблемой. Я научилась не слышать и не слушать, поэтому провалилась в сон уже совсем скоро. Проснулась от того, что кто-то трепал меня за плечо. Оказалось, это была Вика, которая будила меня уже пару минут подряд ради того, чтобы позвать на ужин. Пришлось подняться, хотя совершенно не хотелось. Хотелось продолжить лежать в постели, ни о чем не думая и видя разноцветные сновидения. Там все всегда лучше, чем здесь. После ужина я привычно вышла на улицу, дабы покормить кота, который уже ждал меня на заднем дворе, под козырьком. Потом я вернулась и поднялась на третий этаж, входя в гостиную. Большинство ребят уже собрались там и сидели на полу, образовав довольно-таки большой круг. Я подошла ближе и заметила карты в их руках. Это удивило меня: я не видела карты уже несколько лет точно. Не без интереса я села между двумя мальчишками и дождалась, пока они доиграют партию. В следующей уже участвовала и я. Меня, как ни странно, приняли без всяких подколов или грубых насмешек. Свыклись, должно быть. По окончании нескольких партий подряд ребята сложили карты в упаковку и уже собирались разойтись по комнатам, когда дверь со скрипом открылась. Худощавая фигура новенькой появилась в дверном проеме. Серый свитер выглядел на ней, как неуклюжий мешок. Он ей не шел. Но еще больше ей не шли облегающие вещи, подчеркивающие болезненную худобу и выпирающие кое-где кости. Она стояла на месте с растерянным видом и смотрела на присутствующих своими большущими глазами, которые казались такими только из-за того, что лицо ее было бледным и таким же худым. На нее, по правде говоря, было страшно смотреть. — Что ты встала там, как вкопанная? — сказала Вика. — Проходи, садись. — Чувствуй себя как дома. — Кто-то громко и надрывно рассмеялся — шутка была более чем идиотская и неприятная. Особенно для новенького здесь. Я ожидала, что Вита снова расплачется. По крайней мере, именно на такие мысли наводил ее внешний вид. Но она лишь сделала шаг вперед и закрыла за собой дверь. А потом все вдруг засмеялись так громко и внезапно, как только могли были, и я не сразу поняла, что именно их так рассмешило. Джинсы, которые были на несколько размеров больше для девочки, медленно соскользнули с нее. Она в ступоре стояла перед огромным количеством незнакомых мальчиков и девочек в одних пестро-синих трусах, и лицо ее медленно покрывалось алыми пятнами. Она натянула штаны быстрым движением и, поддерживая их рукой, вышла из гостиной. Напоследок только посмотрела мне в глаза — узнать, смеюсь ли я вместе со всеми — и сильно хлопнула дверью. Мне показалось, что после такого хлопка дверь должна была слететь с петель. Благо, этого не произошло. Я обернулась, всматриваясь в веселые лица ребят, с которыми живу под одной крышей уже очень много времени и которых презираю всей душой. Стайка гиен. Стайка падальщиков, никогда не нападавших на кого-то, у кого были равные силы с ними. Вика посмотрела мне в глаза, и я неуверенно улыбнулась. Никто не должен был знать, что мне совсем не было смешно сейчас, а только стыдно, неловко и грустно. Никто не должен был знать, потому что я просто чертов трус, бесконечно меняющий маски и подстраивающийся под общество, лишь бы то самое общество не считало меня изгоем, не гнало и не обижало. Когда все более-менее успокоились, отвлекшись на разговор о чем-то постороннем, я тенью выскользнула в коридор и тихо прикрыла за собой дверь. Ступая неслышно, я на минуту забежала в комнату и тут же направилась обратно. Я точно знала, где нужно ее искать — под лестницей. Туда-то я и направилась. И ни черта не ошиблась. Она сидела там в той же позе, в какой я нашла ее недавно. Обняв свои колени и уткнувшись в них носом. Все ее тело содрогалось в беззвучной истерике. — Встань, пожалуйста, — сказала я почти ласковым тоном. — Уйди отсюда, — ответила она, не поднимая головы. — Уйди. Никто не должен видеть нас вдвоем. Уйди, уйди, пожалуйста, боже мой... Она бормотала что-то совершенно непонятное и неразборчивое. Единственное, что я могла понять из всего произнесенного — это то, что она искренне хочет, чтобы я ушла сейчас. Или не совсем искренне. В любом случае, именно об этом она и просила меня последние раз пятнадцать. Я подошла ближе к ней. Взяла за предплечья и потянула вверх. Она была легкая, как пушинка, поэтому мне ничего не стоило поднять ее. Я думала, что она сползет вниз по стенке снова, если я отпущу ее, но напротив — она продолжила стоять, перестав плакать. Только шмыгала носом и смотрела на меня своими опухшими красными глазами заинтересованно, пытаясь понять, чего я хочу сделать. Я бесцеремонно задрала ее свитер, подтянула штаны вверх и прикрепила их к нему булавкой. Не очень прочно, но на первых порах сойдет. Потом мы достанем ей ремень где-нибудь. — Посмотри, — сказала я, — вроде, держатся. Вита молча смотрела на меня, опустив руки по швам. Она ничего не говорила, но по ее взгляду с легкостью можно было понять, что она ужасно благодарна мне сейчас. Я неуверенно улыбнулась и ей. Она постаралась улыбнуться в ответ, но вышла лишь грустная гримаса, поэтому она оставила эту затею. — Только булавку, — сказала я, — не потеряй. И все нормально будет. «Нет, не будет» — прозвучало в моей голове. И я прекрасно знала это. И она тоже знала. А если и не знала, то, по крайней мере, догадывалась подсознательно. Но мне нужно было хоть как-то ее подбодрить, и я говорила то, что люди должны говорить в подобных ситуациях. — Иди, — сказала она шепотом, все еще глядя мне в глаза. Я сделала шаг назад. Потом еще один. И еще. Затем развернулась и умчалась по лестнице, цепляясь мыском кеда за ступеньки и едва ли не падая. — Сколько лет этой новенькой? — спросила я задумчиво, глядя на Виту, сидящую в пяти метрах от меня, и ковыряя кончиком ложки свою тыквенную кашу. Мой вопрос не имел точного адресата — я словно раздумывала вслух, не зная, чеи занять свой рот. Есть совершенно не хотелось. — Десять. Я понятия не имела, кто именно мне ответил. За моим столом сидело пять девочек, и каждая из них вполне могла знать это. Вопрос лишь в том, кто из них мог мне ответить. Я пробежалась по ним взглядом и вновь уставилась на Виту. Должно быть, это была Маша. В крайнем случае — Вика. Остальные предпочитали молчать, когда я что-нибудь спрашиваю, даже если хорошо знали ответ на мой вопрос. Потому что не любили связываться со мной лишний раз. Считали меня ненормальной. Вита сегодня была подозрительно резва и энергична. Она съела кашу быстрее всех, кто сидел за ее столиком, и так же шустро выпила мыльное какао, ни разу не поморщившись. Потом просто сидела на стуле, опустив голову и болтая ногами в воздухе, потому что до пола еще не доставала. Зрелище было умилительным. Но я была вынуждена перевести взгляд, чтобы никто не заметил, как пристально я смотрю на нее. И как долго. Впрочем, возможно, уже было поздно идти на попятную. После завтрака на улицу я не пошла: не осталось ничего, чем я могла бы поделиться со своим единственным верным товарищем здесь. Тыквенную кашу я бы не пронесла, да и он бы есть ее не стал. Гурман — как и все коты. Бутербродов сегодня не было словно бы мне назло, хоть я и понимала, что быть такого не может даже чисто теоретически. Но меня все равно немного мучила совесть из-за того, что я ничем не поделилась с Марсом, и я чуть по ошибке не вошла в учебный класс. Там сейчас проводился урок алгебры. Вообще-то, по-хорошему я тоже должна была быть там, но все это было на добровольной основе, типа: хочешь учиться — учись, это просто отлично, что дети проявляют интерес к новым знаниям и точным наукам; не хочешь — вали отсюда, принуждать и таскать тебя за руку на каждый урок никто не собирается, потому что никому это не нужно. Всем вполне хватает своих собственных забот. Я появлялась там раз в месяц лишь для того, чтобы показаться перед учителями и дать им понять, что я еще жива. Этого хватало, никто не жаловался. На входе в туалет я замерла от звуков непонятного происхождения. Я не видела ровным счетом никого и ничего, откуда могли бы исходить эти самые звуки, поэтому была в сильном замешательстве. Но звуки были знакомыми и привели вместе с собой жуткие ассоциации. Что-то подсказывало мне, что нужно сейчас же развернуться и уйти куда-нибудь подальше. Это был инстинкт самосохранения. По мне, так совершенно лишняя функция в моем организме: я его никогда не слушалась. И сейчас не собиралась, лишь сделав шаг вперед и закрыв за собой дверь. Недостаточно тихо, потому что звуки тут же прекратились. Из-за угла, из-за самой последней кабинки, выглянул парень, которого я хорошо знала в лицо, но не помнила его имя. Он скривился при виде меня, но ничего не сказал. Вышел оттуда, обошел меня и покинул туалет. Это не было странным даже с учетом того, что туалет был женским. Здесь такое постоянно происходит. Всем плевать, где именно калечить друг друга, но если делать это, то лучше уж там, куда воспитатели заглянуть не додумаются. Много ли здесь таких мест? Не очень. В большинстве случаев все просто пользуются туалетами ради этого. Я прошла вперед, заглядывая туда, откуда он ушел. В углу сидела новенькая с разбитой губой — там будет синяк. Из ее носа стройным ручейком текла вязкая кровь, капая на свитер и впитываясь в него, окрашивая его в грязно-алый, противный цвет. Еще более противный, чем был до этого. Она его теперь не отстирает — я это знала почти на сто процентов. Знала так же, как знаю, что Земля — круглая. Так и будет ходить теперь в большом неуклюжем свитере с пятнами крови и распугивать всех потенциальных приятелей одним своим видом. Она улыбнулась, обнажив зубы, когда увидела меня. Улыбка была зловещей и пугающей. Это отлично дополняло ее образ. Судорожно выдохнув облачко пара, я отступила на шаг назад. Потом развернулась и выбежала из туалета, мчась по коридору прямиком в комнату. Вика проводила меня встревоженным взглядом, наблюдая за тем, как я вошла и как упала на свою кровать пластом. Она была озадачена и заинтересована — что могло вызвать у меня, флегматика с зачастую очень заторможенным восприятием окружающего мира, такую бурную реакцию? Но спрашивать она не стала, за что ей отдельное спасибо, разумеется. Я заснула почти сразу же, даже не расстелив постель, и проспала до самого утра. Подобное было не свойственно мне, и я свалила это на небольшой стресс. На завтраке Виты не было, сколько я ни искала копну ее светло-русых волос и тонкую фигурку, зато после обеда я увидела ее во дворе. Она сидела на качелях, вцепившись тонкими пальцами в холодный металл, и лениво раскачивала себя ногами. До тех пор, пока один из парней не подошел и не спихнул ее наземь. Она упала и осталась лежать так, словно бы это в порядке вещей — лежать на земле. Она продолжила бы лежать там, если бы ее не пнули, заставляя подняться на ноги и уйти. Я стояла в нескольких метрах от них и не могла пошевелиться, чтобы сделать что-нибудь. Только бессмысленно таращилась на развернувшуюся передо мной сцену. Мне еще никого не было здесь так же жаль, как ее. Ни к кому я еще не испытывала такого стойкого желания защищать. Бросить все, наплевать на мнение ребят и встать перед ней, больше никогда не позволив им касаться ее. Потому что она была маленькой и хрупкой. Потому что они сломают ее еще до того, как она перестанет быть новенькой здесь. Как куклу. Потому что им плевать. Они понятия не имеют, что творят, делая все практически по инерции. Но вместе с тем я отчетливо осознавала, что, если решу перейти на ее сторону, то измываться будут над нами двумя, а не над ней одной. Этим я ей никак не помогу. И защитить не смогу ни за что — я не такая сильная, как хотелось бы. Вечером я привычно сидела на своей кровати в позе лотоса, прижавшись спиной к стене и концентрируя свое внимание то на одном девичьем разговоре, то на другом. Они не обсуждали ничего интересного, а потом вдруг приблизились друг к другу и захихикали. — ...таблетка. — ...взяла? — Украла. Завтра брос... — В чай. Из туалета не вылезет... До меня доносились только обрывки фраз, но, собрав с помощью них окончательную картину того, что собирались проделать мои многоуважаемые соседки по комнате, я почувствовала слабую дрожь по всему телу, разливавшуюся вместе с диким отвращением. И непреодолимое желание известить об этом их маленькую цель. Я понимала, что не могу остановить себя, поэтому вырвала тетрадный лист и написала на нем пару слов. «Они подмешают слабительное в твой чай. Не пей» — вот, что было выведено на листочке неровным витиеватым почерком. Но, вроде, достаточно разборчиво. Я засунула его в карман и слезла с кровати, направившись к выходу из комнаты. — Куда ты? — спросила Вика. Она все видела. — Умоюсь. — Я пожала плечами и отвела взгляд от девочки. Стремительно вышла из комнаты и тихим шагом направилась вниз по лестнице, на второй этаж. Там уже нигде не горел свет, кроме комнаты, в которой ночевали дежурные нянечки. Я открыла первую попавшуюся дверь, просунув голову в образовавшуюся щель. Темно и тихо, слышно только множественное сопение. Кто-то бормотал во сне непонятную ересь о стикерах и о том, что некто ими неправильно пользуется. Я закрыла дверь и открыла следующую. Все это казалось мне безнадежным, потому что малышня ложилась спать на час раньше, в девять часов. В без двадцати девять у них уже нигде не горит свет. Я разочарованно закрыла очередную дверь и отступила на шаг назад. Передо мной стояла белая, заметная даже в темноте фигура. — Марина, — сказало нечто, и я тут же успокоилась: Вита, всего лишь Вита. — Что ты делаешь тут? — Что ты тут делаешь?! — фыркнула я, щурясь и пытаясь рассмотреть ее хоть немного. — Шаги услышала, — сказала она. — Держи. Я протянула ей клочок бумаги, который до этого крепко держала в руке, словно бы у меня хотели его отнять. После этого я бегом направилась обратно, спотыкаясь в темноте и натыкаясь на стены. Благо, не со всего размаху, иначе на лбу выросла бы шишка. По лестнице я поднялась более успешно, потому что она было частично освещена. По крайней мере, та ее часть, что находилась на нашем этаже. Со спокойной душой я вернулась в комнату и легла спать. До отбоя оставалось три минуты.