Шрам

Утром тринадцатого сентября я проснулась из-за очаровательного запаха, отчетливо доносившегося с кухни. Еще даже не до конца придя в себя после сна, я поднялась, надела тапочки и прошаркала до кухни, на ходу накидывая халат и запахивая его. Вита стояла у открытой духовки, чуть наклонившись. Услышав шаги позади себя, она выпрямилась и повернулась ко мне с довольной улыбкой на лице. — Это несомненно хороший фартук, — заметила я, — но не считаешь ли ты, что нужно надеть что-то еще, кроме него? — Я хмыкнула, проходя дальше и присаживаясь за стол. Вита удивленно посмотрела на меня через плечо: — А что тебе не нравится? Я посмотрела на ее тощую бледную спину с выпирающими лопатками и позвонками, скользнула ниже, на поясницу, на которой был повязан фартук, и на округлые ягодицы. Потом улыбнулась, пожимая плечами: — Нет, мне все очень даже нравится. — Он мне идет, правда? — насмешливо поинтересовалась Вита, вновь наклоняясь к духовке — я почему-то была уверена, что на этот раз она сделала это специально, а не потому, что должна была проверить свою выпечку. — Тебе все идет, — ответила я. — Что там так вкусно пахнет? — Кексики. Лимонные. Я вперилась серьезным взглядом между ее лопаток, понимая, что она, черт возьми, помнит тот эпизод... Тот, когда мы все вместе выехали в лес. Мы ушли на полянку в одиночестве, и она лежала на траве, глядя в небо и мечтая о нашей дальнейшей жизни. То есть... Боже мой. Она ведь была права в тот момент. Мы действительно теперь живем вместе, и она даже печет мне кексы. А я иногда читаю ей Есенина — громко, с выражением, расхаживая по гостиной взад-вперед и отчаянно жестикулируя. — Кексы... это хорошо, — пробормотала я, опустив взгляд. — Все нормально? — Вита повернулась ко мне на мгновение. — Ага. Просидев так еще минут пять в ожидании какого-то чуда, я вдруг поднялась на ноги и ушла в гостиную. Вита одарила меня удивленным, не понимающим взглядом, но ничего не сказала — я бы все равно вернулась ведь. И я вернулась, конечно. Только уже не одна, а со своей гитарой, новенькой, еще пахнущей по-особенному, как пахнут все недавно купленные вещи. Поудобнее уселась на стул, поджав под себя ноги, положила гитару на ноги и дотронулась до струн. Я играла не так часто — может быть, раз в неделю, — но, мне кажется, у меня достаточно навыков, чтобы... Когда из-под моих пальцев полилась мелодия, совершенно точно знакомая Вите, она обернулась и уставилась на меня каким-то стеклянным взглядом. Я как-то немного робко запела. К середине песни я пела уже увереннее и на тон громче, а к концу вообще вошла во вкус. — There was nothing in the world That I ever wanted more Than to feel you deep in my heart There was nothing in the world That I ever wanted more Than to never feel the breaking apart All my pictures of you...* Я закончила петь, в последний раз ударив по аккордам и подняв взгляд на Виту. Та старалась не показывать того, как сильно растрогана, доставая кексы из духовки. — Ты потрясающе поешь, — сказала она, ставя противень на стол передо мной. — Напомни-ка... Почему ты делаешь это так редко? — Не знаю, — ответила я, передернув плечами. Мне всегда казалось, что пою я просто отвратительно и что лучше мне этого вообще не делать. Но сегодня почему-то мне захотелось спеть Вите именно эту песню, и я не смогла сдержаться. А ей... понравилось? Что ж, это, очевидно, большой успех. Молодец, Марина. — Кексики — это мне вместо торта на день рождения? — спросила я, взяв один, еще тепленький, и надкусив его. Вита укоризненно взглянула на меня, потому что этот кекс она еще не успела посыпать ванилью. Я пожала плечами. — Ну... если хочешь, то да, — неопределенно ответила она. — А вообще тебя ждет еще кое-что, только дождись вечера. — «Кое-что»? — переспросила я. — И зачем это ждать вечера? По-моему, самое время... Посмотрев мне в глаза абсолютно серьезным взглядом, Вита заливисто рассмеялась и дала мне чисто символический подзатыльник. Я непонимающе на нее посмотрела. — Ты не о том подумала, — сказала она, присаживаясь рядом и вздыхая. — Горе мое. Я слегка покраснела, чувствуя себя очень смущенной из-за своих собственных мыслей. — Ну... вот. Тридцать пятый день рождения... Вообще никогда не думала, что доживу до этого возраста в принципе. Дожила, однако. Кажется, во многом благодаря именно тебе. — Я посмотрела на Виту. Та лучисто улыбалась своей самой потрясающей улыбкой, и я вдруг поняла, что сидя здесь, на этой залитой солнцем кухне ранним утром, и прямо сейчас, пока она смотрит мне в глаза, положив свою руку на мою, — я абсолютно счастлива. Никого счастливее меня сейчас не существовало. Потому что... Потому что для полного счастья мне всегда не хватало только Виты. А теперь она здесь, рядом со мной, и я уверена, что еще очень, очень надолго. Мы жили вместе вот уже двенадцать лет, и все у нас было хорошо, просто замечательно. Первое время Вита пила таблетки, прописанные ей психиатром, к которому я отвела ее чуть ли не насильно, она плохо спала и очень долго отсутствовала. Ее могло не быть рядом со мной несколько часов, а иногда и больше. Но мы все-таки пережили тот период — вместе. Я ни на минуту не оставляла ее, и постепенно Вита стала приходить в себя, ее настроение стало периодически подниматься с нуля на несколько отметок выше. Не знаю, таблетки ли действовали на нее или что-то еще, но сейчас она ведет себя совершенно естественно. Да, у нее несомненно бывают периоды, когда она замыкается в себе, не разговаривает со мной и много думает; у нее бывают периоды, когда она плачет во сне. Но мы проходим это все вместе. И, мне кажется, это самое важное. — Вита... — Я отвела взгляд. — Послушай... Черт. Я ведь не вечная. Может быть, нам пора уже?.. — Ты правда хочешь? — перебила она меня слегка взволнованным голосом. — Конечно, хочу. И ты хочешь — я знаю. У нас ведь получится? — Само собой. — Вита снова улыбнулась, пытаясь меня подбодрить. — Мы все сможем. — Ну и где мы? — поинтересовалась я, выглядывая на улицу из окна такси. Вита иронично фыркнула: — Я здесь работаю уже больше пяти лет, Марина. Я посмотрела на нее полном шокированности взглядом. Пожалуй, стоит быть повнимательнее впредь... Заплатив водителю, мы вышли из машины и направились прямо к стеклянным дверям, которые Вита по-джентльменски придержала передо мной, позволяя войти первой. Это было какое-то очень недешевое заведение. Свет был приглушен, а в воздухе витали запахи многочисленных самых разнообразных духов, сигаретный дым и... И, кажется, пахло кожей. Черт возьми! Я скользнула взглядом по собравшемуся здесь народу, сделав вывод, что все они, как один, считают себя по-настоящему светскими людьми. Серьезно, я будто бы попала в какой-то английский ресторанчик конца двадцатого века, в котором поют сплошь дамы за сорок с прокуренными голосами и непонятные мальчики-трансвеститы. — Знаю-знаю, — зашептала Вита и схватила меня за руку, кивая и протискиваясь меж столиков. — Зато здесь еда вкусная, ну и платят зашибись. И публика довольно-таки благодарная, знаешь. — Та-а-ак, — протянула я, когда мы оказались у нужного столика и приземлились на весьма себе удобные стулья, обитые фиолетовым шелковым материалом. — И кем ты здесь работаешь? Не стриптизершей, надеюсь... — Я огляделась по сторонам, прикусив губу. Зря я сболтнула про стриптизершу; мне совсем не хотелось обидеть Виту сейчас. — Щас узнаешь! — ответила Вита, подняв указательный палец к потолку и хитро подмигнув мне. Кажется, она даже не обратила внимания. Что ж, оно и к лучшему. — Признаться, я заинтригована, госпожа Улыбина. — Силь ву пле, госпожа Вишневская. Я фыркнула, рассмеявшись: — «Силь ву пле» — это «пожалуйста». Вита внимательно посмотрела мне в глаза, обдумывая произнесенные мной слова, скорчила недовольную гримасу, скривив губы, и отвернулась. Я снова засмеялась. Не то чтобы Вита на меня обиделась или была зла... но надо же было как-то отреагировать, верно? Вскоре, через пару минут, к нам подошел симпатичный молодой мальчик в белой рубашке, черных брюках и бабочкой на шее. И на руке его — подумать только — висело полотенце. Ей-богу, просто образец официанта какой-то. Он поставил перед нами бутылку красного полусладкого, фужеры, в которые сам же и налил вино (когда вообще Вита успела заказать его? Неужели она проделала все это заранее?). — Спасибо, Денис, — кивнула Вита, бегло улыбнувшись парню. Я покосилась на него — никакого бейджика или хотя бы намека на бейджик не было. Видимо, они знакомы. Что ж, окей. — Ты слишком много думаешь, — заметила Вита как бы между прочим, подняла фужер и чокнулась со мной. — За тебя, Вишневская, радость ты моя ненаглядная. — Это еще что за сарказм? — спросила я, нахмурив брови, и сделала глоток. Вино было замечательным не только на запах, но и на вкус. Вита отмахнулась: — Да ты везде подвох видишь. Пробормотав это, она снова обернулась, словно высматривая кого-то позади себя. Потом повернулась ко мне обратно, отставила фужер и поднялась из-за стола. — Так. Сиди здесь, — сказала она, с ловкостью проходя между столиков туда, где было темно. Я пожала плечами. Ну, сидеть так сидеть. Не бросит же она меня здесь навечно? Это очень дурацкий способ намекнуть на то, что пора разъехаться, если честно. Так что я не особо волновалась, оглядывая сидящих передо мной людей и потягивая вино маленькими глотками — почему-то мне казалось, что это вино было слишком замечательным, чтобы его выпили залпом. Персоны вокруг меня действительно были прелюбопытнейшие, в основном люди преклонного возраста, но невдалеке сидела парочка из старика и совсем юной девочки. Наверное, у него большой кошелек... Хотя, черт с ними. С ними всеми. Я перевела взгляд на сцену, где сейчас стояла какая-то вычурно разодетая женщина с откровенно дурацким макияжем. Благо, голос у нее был приятнее, чем я могла себе вообразить, поэтому я позволила себе абстрагироваться и прислушаться к песне. Вита не вернулась и спустя три минуты, и пять, и семь. Зато она показалась на сцене, когда женщина эта ушла за некое подобие кулис. Вита поздоровалась со всеми, и приняли ее довольно восторженно, крича что-то и аплодируя. За все время, что я пробыла здесь, это была самая яркая реакция на музыкантов, хотя сменилось их уже немало. Так что я чувствовала даже какую-то гордость за Виту. — Так... Перед тем, как начну играть, хочу сказать, что эту песню я сочинила самостоятельно в отличие от всего того, что играла на этой сцене ранее. Посвящаю ее своей девушке, Марине. Вот. Зал молчал. Никто не пытался ее подбодрить, но и ничего оскорбительного тоже кричать не пытались. Видимо, они были в слабом замешательстве — как на такое отреагировать-то? Никто пока что не догадывался. Бегло оглядев их, я посмотрела на Виту, и мы встретились взглядами. Тогда я кивнула, улыбаясь ей, пытаясь показать, что я с ней и поддерживаю ее. Поэтому она села за пианино, опустив микрофон на свой уровень. Признаться честно, я была удивлена тому, что она все еще играла на этом инструменте. Видимо, не зря я в мае отвела ее в кружок музыкальный! И сама не зря осталась вместе с ней. По сути, мы могли сколотить неплохую группу и колесить по стране... Но абсолютно все мои мысли исчезли из моей головы в тот момент, когда Вита ударила по клавишам и начала играть — свою собственную композицию, перенесенную на бумагу из головы. Я и до этого знала, что у Виты голова довольно-таки буйная, но чтоб настолько... По моей коже табунами шли мурашки от восхищения, а когда она запела, мое тело практически онемело. Это, может быть, было не идеально в каких-то мелких моментах, но придираться мне совсем не хотелось. Я была уверена, что раньше не слышала ничего лучше, потому что каждое слово и каждая нота были словно пропитаны ей самой. Когда она закончила играть, публика все-таки разразилась аплодисментами, а я не смогла сдержаться и притянула ее к себе для поцелуя, лишь только она оказалась за нашим столиком. Это был мой лучший день рождения в жизни. Когда мы вышли из ресторана, было немного за полночь. Улицы освещала полная луна, небо чистое, ни облачка, усыпанное мириадами звезд, а вокруг — ни души. В общем, романтичное настроение проникает в тебя даже против твоей воли, даже если обычно ты ничего романтичнее букета роз и придумать не можешь. Я притянула Виту к себе, обнимая ее за плечи, и таким образом мы пошли по пустому, безлюдному тротуару по направлению к дому. — К черту такси, да? — спросила Вита тихо, усмехнувшись. — Само собой. Что мы, мажоры какие-нибудь, что ли? Она засмеялась и обняла меня за талию одной рукой. — Спасибо тебе за этот вечер, — практически смущенным тоном сказала я после десяти минут ходьбы в полной тишине. — Было потрясающе. Вита ничего мне не ответила, только слабо улыбнувшись уголками губ. — То есть... вы — две женщины, живущие в одной квартире и состоящие в любовных отношениях — хотите взять ребенка? Я вас правильно поняла? Строгая женщина в неуклюжих очках, сидящая за письменным столом перед нами, посмотрела на нас внимательным взглядом, пристально оглядывая сначала Виту, а потом меня. Я коротко кивнула. Вита закинула ногу на ногу, покачивая мыском, — она нервничала. Я знала ее, как свои пять пальцев, и была абсолютно уверена в том, что она ужасно нервничает сейчас. Поэтому я опустила руку и неуловимо коснулась пальцами ее ладони. — Вы понимаете, что это не пятиминутное дело? Это займет у вас крайне много времени. Плюс ко всему... Я, конечно, ничего против меньшинств не имею, но в нашей стране подобное почти не практикуется. Я имею в виду... Да, однополым парам, конечно, труднее взять ребенка из детского дома, нежели традиционным, — будем смотреть правде прямо в глаза. — Но ведь есть хоть какая-то вероятность? — спросила Вита, проведя кончиком языка по пересохшим губам. Она одернула полы рубашки и скрестила руки на груди. Смотреть, как она волнуется, было самым настоящим мучением для меня. — Вероятность есть... Но самая мизерная. — Женщина сложила руки на столе, сцепив пальцы в замок и глядя прямо нас, переводя взгляд с меня на Виту. Потом вздохнула и коснулась ладонью своей шеи. — Вы уверены, что это обдуманное решение? — Это обдуманное решение, — ответила я, делая акцент на слове «обдуманное». Мы действительно мечтали об этом очень давно. Года три назад стали задумываться всерьез. Я думаю, три года — это достаточно, чтобы принять верное для себя решение. — В таком случае... Я сделаю для вас все, что смогу. — Женщина честно на нас посмотрела. — Вы хорошие люди. А я в таких делах ошибаюсь очень редко. Я широко улыбнулась. Вита приосанилась, подтянувшись в кресле, в котором сидела, и прикусила нижнюю губу. Секунд десять она осмысляла ситуацию, в которой мы оказались, после чего ее губы тоже дрогнули в несмелой улыбке. Это, кажется, было начало чего-то нового.