Двойной кошмар Нэнси Томпсон

      Ливень шуршит и чавкает, как оголодавший медведь, роющийся в туше палого оленя. Гнутся и вздрагивают, сбрасывая тяжелые капли, ветви ильмов с обтрепанными молодыми листьями; и вздуваются на полузатопленных дорожках грязные пузыри.       Ливень стучит мокрыми холодными ладонями в стеклянные стены госпиталя, за которыми тускло светятся немногочисленные лампы, оставленные на ночь.       Ливень скрывает за своим непрекращающимся уже сутки шумом тяжелые шаги Смерти, вернувшейся в Спрингвуд в ином обличии.       Сквозь залитое водой стекло, подернутое белой дымкой разводов, превративших его в подобие осколка растрескавшегося весеннего льда, Джейсон заглядывает в окна «Уэстен Хиллс».       И, словно через еще один кусок грязного стекла, затянутого пылью и паутиной, Фредди смотрит сквозь его единственный глаз, белесый от подернувшей его пленки, похожей на катаракту.       Выпуклый глаз дохлой гниющей рыбы, который, тем не менее, способен различить холл с пустыми диванчиками у стен и скрюченной лапой тянущейся к потолку пальмы в плетеной кадке; белеющие на полках регистрационного кабинета листы бумаги; шахматные фигуры и коробки с крупными паззлами на столиках общего зала для пациентов.       Фредди знает, что означает это пустынное спокойствие: окруженные заботой докторов, пациенты мирно спят за глухими стенами своих палат. Беззащитные, непуганые — и недоступные из-за треклятого «Гипносила», химического стража их снов. Пока недоступные — для Повелителя Кошмаров. Но не для Джейсона, который сейчас куда более реален. Тоже — пока что.       Будет достаточно нескольких кровавых убийств — подходящая задача для туповатой ходячей мясорубки, этого не отнимешь — чтобы о Крюгере вспомнили.       Когда вспомнят — пути назад уже не будет, его имя просочится в мозги молодежи — тихим шепотом секрета, которым делятся на перемене с друзьями; рассказанной «в шутку» страшной историей, которая западает, как носимое ветром семечко сорняка, в темный и сырой угол сознания, чтобы прорасти там, оплетая душу цепкими корнями ужаса; паническим криком или криком обвинения. А когда имя сына тысячи маньяков вернется, вернется и сам он.        Знай бы кто-то здесь его чуть лучше, может быть, и заметил бы, что выломанные двери и горы трупов, оставленные после единственного визита — вовсе не его стиль. Но они будут слишком напуганы: Крюгер помнит, какая паника охватила город, когда он появлялся в последний раз. Полиция, доктора, люди из мэрии — все метались, как стая перепуганных индюшек, топчущих друг друга в давке. Крюгеру тогда приписывали и автокатастрофы, и сердечные приступы — словно он стал единственным вершителем судеб, жестоким богом этого городка.       «Золотое время! — ухмыльнулся Повелитель Кошмаров, обнажая кривые острые зубы. — Скоро оно наступит снова».