В огне преисподней

Молитесь за тех, кто душу свою бессмертную отдал Сатане, ибо каждый из них осужден на то, чтобы переживать свою проклятую жизнь вечно.

Пролог

      Идет вот уже сто девяносто третий год моей осточертевшей жизни и каждый ее новый день неизменно дублирует предшествующий. Я все чаще ловлю себя на мысли, что люди, жаждущие бессмертия, — глупцы. Бессмертие — это проклятие, адский рок судьбы. Бессмертие, как ничто другое, порождает желание смерти, побуждает к ее поискам. Но я то знаю… Знаю наверняка, что смерть не примет ни меня, ни мне подобных. Я давно оставил глупые, безнадежные попытки покончить со своим жалким существованием, смирился с тяжестью возгруженного на мои плечи креста.       Сделав традиционный обход своего театра, я устраиваюсь в кресле с бокалом дорогого вина и неизбежно погружаюсь в омут собственных, привычно хаотичных мыслей. Это стало своего рода традицией — ностальгировать по былым временам, переосмыслять события, канувшие в небытие, взвешивать из раза в раз собственные решения, ошибки.       Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал о том, как моя жизнь стала такой. Надо сказать, я никогда не был верующим человеком, будь то Бог или же дьявол — не важно. Сама мысль о существовании воплощения тьмы или света казалась мне величайшей глупостью. Однако в один момент все изменилось.       Сделка с дьяволом — сладкий запретный плод для жалких людишек, одержимых жаждой любви, славы, богатства. Сколько же книг мне довелось прочесть об этом ужасающем ритуале?.. Не счесть. Мог ли я подумать, что однажды и сам снизойду до продажи собственной души? Скажи мне кто об этом заранее — рассмеялся бы в лицо. Так или иначе, жизнь толкнула меня на этот роковой шаг. Я не искал встречи с ним — ни в коем случае; не дожидался его на пустынном перекрестке, не приносил жертв во славу него. Он нашел меня сам, когда я, совершенно обезумевший, более всего в нем нуждался. О, это будто бы произошло лишь вчера…       Я сидел на полу холодной, пустынной камеры в ожидании смертоносного рассвета, истязая себя мыслями о собственной ничтожности. Истрепанное перо, судорожно сжимаемое моей рукой, хаотично скользило по широкому пергаменту, в последней, жалкой попытке исполнить волю моего Палача и обрести шанс на спасение. Изможденный бессонными ночами разум подкидывал все новые и новые картинки, одна страшнее другой, но все было тщетно — меня охватывало отчаяние, сжимало тисками мое горло, перекрывая кислород; перед глазами нещадно плыло. Взгляд становился все более рассеянным, и я никак не мог сфокусироваться на корявых чертежах, когда вдруг осознал, что мою камеру заполонил туман. Не привычный, каким он бывает летним прохладным утром, а пугающий, плотный и будто бы кровавый.       Я отчетливо помню зазвучавший в пелене этого тумана голос… Выразительный, вкрадчивый, будто обольщающий и вверяющий самую большую тайну одновременно. Он навязчиво нашептывал мне о нечеловеческих способностях, даровать которые мне способен лишь один… дьявол. Речь его была столь сладка и убедительна, а моя душа омрачена, что я пошел на поводу и позволил себе, подобно праматери Еве, вкусить предложенный им запретный плод. Запретный плод тайных знаний и умений, неподвластных ни простым обывателям, ни самым искусным гениям. Однако прежде, чем дать окончательный и бесповоротный ответ, я должен был увидеть того, кому намерен вверить свою израненную за прожитые годы душу. — Покажись, — потребовал я, резко поднявшись с пола и выпрямившись в спине. — Я не стану якшаться с бестелесным духом.       Ответом мне послужил раскатистый, бархатистый смех. Он не звучал грубо или злорадно, напротив, беззаботно и удивительно добродушно. По всей видимости, это совсем не застало его врасплох — в углу камеры я заметил стремительно уплотняющийся силуэт. Уже спустя мгновение, ко мне навстречу вышел статный мужчина средних лет в дорогом, идеально сидящем на его поджарой фигуре костюме. Его бледные руки украшали многочисленные печатки, перстни с драгоценными камнями и это неизбежно отвлекало внимание от единственной детали, явно выдающей в нем потустороннего гостя среди людей, — алых, будто налитых кровью, радужек глаз. С насмешливой улыбкой на губах он подошел ко мне и протянул принесенный с собой пергамент. Пригладив свои платиновые, короткостриженные волосы, он приказал: — Читай. Подписывай.       Его тон дал понять — терпеть пререканий он не будет, пути назад уже нет. Он явился по зову моего больного разума, чтобы помочь и забрать взамен то, что теплилось в моей груди с самого рождения, но никогда и никем не ценилось. Сглотнув подступивший к горлу ком, я впился саднящим взглядом в условия, указанные в документе. Признаться, ни одно из них не вызвало во мне подозрений. О, как же я был глуп! Не колеблясь более ни секунды, я твердо обхватил пальцами перо и вогнал его острый стержень в руку, чтобы набрать заместо чернил собственную кровь. Под самодовольным взглядом демона, я схватил кровоточащей, дрожащей от ужаса приближающейся смерти рукой пергамент и поставил в нем свою кривоватую, размашистую подпись. Он вспыхнул пламенем в моих руках, знаменуя мое отречение от обыденной жизни и начало службы самому Сатане.       Задумчиво погладив ножку бокала, на дне которого осталось еще немного благородного напитка, я перевожу взгляд на камин, где игриво пляшут языки пламени, и с тихим треском догорает фолиант с неудавшейся сонатой. Вдохновение уже давно перестало посещать мою скромную обитель. И ни на улицах романтичного Парижа, ни в таинственных подземельях театра я никак не могу его найти.