В огне преисподней

      Эрик сидит в полумраке гостиной, неподвижный и безмолвный, словно каменная статуя, затерянная в глубинах подземного лабиринта. Его длинные пальцы крепко сжимают подлокотники кресла, словно он боится, что если отпустит их, то окончательно потеряет контроль над собой. Вокруг него царит абсолютная тишина — та самая тишина, к которой он привык за долгие годы одиночества и которая стала его единственной спутницей. Он дышит медленно и тяжело, будто каждый вдох причиняет ему физическую боль.       Время давно потеряло для него смысл. Дни и ночи слились в бесконечную череду одинаковых, пустых мгновений. Годы стали веками, века — вечностью. Он почти забыл, каково это — ощущать течение времени, чувствовать его движение. Жизнь для него давно превратилась в невыносимую пытку, в бесконечное ожидание чего-то, что никогда не наступит.       И вот теперь все изменилось.       Он сам нарушил свое главное правило — никогда не допускать никого в свое убежище. Сколько сил было потрачено на то, чтобы скрыть себя от всего мира! Сколько ловушек и тайных ходов он построил, сколько бессонных ночей провел, укрепляя стены своего убежища от посторонних глаз! И вот теперь он сам привел сюда ее, своего милого ангела, Кристину. Разве мог он поступить иначе? Безусловно, мог. Ему стоило вернуть ее туда, откуда она пришла, в ее уютную гримерную, едва убедившись в том, что ее дыхание пришло в норму, что она в порядке. Стоило замуровать затем чертов тайный ход, который она никогда не должна была обнаружить. Стоило, конечно, но… Он ведь едва не потерял ее. На сердце было неспокойно. Ему было необходимо удостовериться, что ее жизни больше ничто не угрожает, было необходимо хотя бы еще раз взглянуть в ее прекрасные светлые глаза.       Эрик прикрывает глаза и чувствует, как в груди нарастает мучительная тревога. Он не понимает, как мог так ошибиться. Как мог позволить себе привести ее в свой мир — мир теней и отчаяния? Ведь последний раз кто-либо переступал порог его подземного жилища так давно, что даже воспоминания о том визите кажутся ему нереальными.       В памяти неожиданно всплывает лицо Дароги — его единственного друга и врага одновременно. Это случилось еще в далеком девятнадцатом веке, почти полтора столетия назад. Дарога был последним человеком, которого Эрик впустил сюда добровольно. Он был умен и проницателен; он видел глубже других, понимал больше. Он был единственным человеком на земле, кто осмелился взглянуть в лицо Призрака Оперы и не пожалел об этом. Однако даже он не сумел принять Эрика полностью, как ни старался — не сумел понять всю глубину его страданий и отчаяния.       С тех пор никто не нарушал покой этих стен. Никто, кроме случайных крыс, которые иногда забредали сюда, шурша в темноте сырых углов подземного дома.       Эрик распахивает глаза и смотрит перед собой пустым взглядом. Как же он устал от одиночества! Он привык считать себя чудовищем — существом, обреченным на вечные муки и отверженность, но теперь… Теперь рядом с ним оказалась она. Девушка, сущий Ангел, заставляющий его сердце трепетать впервые за долгие годы. Она увидела в нем не монстра, а человека. Она поверила ему, доверилась ему… и это пугает его больше всего на свете.       Резко вскочив с кресла, Эрик начинает нервно расхаживать по комнате взад-вперед, словно пытаясь сбежать от собственных мыслей или найти ту единственную, что станет для него спасением. Что делать дальше? Отпустить ее немедленно обратно наверх — туда, где ей место, и исчезнуть из ее жизни? Это было бы правильно. Это было бы благородно. Но сможет ли он теперь жить без нее? Сможет ли снова погрузиться в холодную пустоту после того тепла и света, что она принесла с собой?       Эрик останавливается посреди комнаты и тяжело дышит, закрывая лицо ладонями. Его разум разрывается на части от противоречивых чувств: любви и страха, надежды и отчаяния. Он хочет убежать от нее как можно дальше — и одновременно хочет удержать ее рядом с собой навсегда. — Эрик безумен… — шепчет он сам себе с горечью. — Эрик обрек ее на страдания… Обрек себя на еще большие муки…       Рухнув назад в кресло, он обессилено роняет голову на ладони. Внутри бушует настоящая буря эмоций — такая сильная, что он едва удерживается от вскрика боли и отчаяния. Перед глазами вновь возникает образ Дароги: его внимательный взгляд, полные сочувствия темные глаза… Тогда Эрик отказался от помощи друга, отверг его руку, протянутую ему навстречу. Он выбрал одиночество и тьму вместо дружбы и света, потому что считал себя недостойным чего-либо другого.       Но что, если Кристина не лжет? Что, если она и впрямь сможет заглянуть не только под маску на его лице, но и в его темную душу?.. Эрик жмурится, чувствуя себя загнанным в клетку зверем. Что делать? Как поступить правильно? Он качает головой и тяжело вздыхает, осознавая, что дать ответы на эти вопросы в одиночку он просто не в силах.

***

      Кристина просыпается медленно. Ей кажется, будто она пробирается сквозь густой и темный туман, где и время, и пространство теряют свои очертания. Ее веки тяжелые, словно налитые свинцом, и ей приходится приложить усилие, чтобы все же открыть глаза и столкнуться с мягким, комфортным взгляду светом. Его источник обнаруживается по правую руку — высокий и изящный канделябр с тремя белыми свечами, источающими нежный цветочный аромат. Теплые язычки пламени танцуют неспешно, отбрасывая на стены причудливые тени, живущей своей веселой жизнью. Благодаря ним, в комнате стоит приятный полумрак, в котором без труда можно различить роскошь обстановки.       Кристина оказывается в просторной спальне с высокими потолками и изысканной мебелью, похожей скорее на декорации из старинной сказки. Сама она лежит под мягкими одеялами, укрывающими ее с ног почти до самой головы. Их тепло приятно обволакивает тело, однако по спине и ногам все еще бежит дрожь от влажной ткани, неприятно липнущей к телу.              Осторожно приподнявшись на локтях, Даае внимательнее оглядывает комнату. Взгляд цепляется сначала за массивное зеркало в резной раме, наполовину укрытое тяжелой алой портьерой, затем за комод с позолоченными ручками и, наконец, за обитое бархатом кресло, на котором обнаруживается стопка сухих полотенец и аккуратно сложенная одежда.       Нехотя вынырнув из-под одеял, она спускает ноги на пол и едва не подбирает их обратно — холод каменных плит неприятно обжигает стопы. Кристина щурится, оглядывая пол, и почти сразу замечает пару тапочек со сверкающими нитями персидских узоров, стоящих прямо у кровати. Кажется, что Эрик позаботился буквально обо всем.       Эрик…       Его образ всплывает в ее сознании внезапно, как вспышка света в темноте. Она прикрывает глаза и позволяет себе вспомнить последние события. Лабиринт подземных коридоров театра, холодная вода, сомкнувшаяся над ее головой… На мгновение ей становится страшно — она снова ощущает ту удушающую тяжесть воды и пугающую невозможность урвать хотя бы глоток воздуха. Но вместе с этим воспоминанием приходит и другое — его руки. Сильные, уверенные, бережные. Эрик спас ее. Он держал ее так, словно боялся причинить боль, словно она была хрупким фарфоровым сосудом. Его голос, низкий и бархатистый, звучал где-то рядом, успокаивая ее. Она не помнила слов, но помнила тепло и заботу в его тоне. Тогда ей должно было быть страшно, но вместо этого она чувствовала себя в безопасности. С ним. Она знала, что если рядом он, то ей ничто не грозит.       Кристина проводит ладонью по своему лицу, словно пытаясь убедиться, что все происходящее реально. Ее пальцы касаются влажных прядей волос, и она вспоминает о том, что подняло ее из постели — ей нужно переодеться и поскорее. Она вздыхает и, поспешно сбросив на пол влажные юбку и свитер, двигается к тому самому креслу, на котором заметила подготовленные для нее вещи. Одежда, явно принадлежащая Эрику, оказывается для совсем миниатюрной в сравнении с ним Кристины слишком большой, однако ее это нисколько не смущает. Наскоро обтерев влажное тело полотенцем, она принимается подворачивать рукава длинной шелковой рубашки, укладывать на хрупких плечах воротничок, совсем немного обнажая переливающееся от влаги декольте, а затем и подвязывать ремешком от испорченного водой наряда брюки на своей тонкой талии. Закончив с одеждой, она оборачивается к зеркалу и лишь тогда замечает свой безобразный вид — раскрасневшиеся глаза, размазанные румяна, подтекшую тушь и страшно сильно спутанные волосы. — Черт… — бормочет Даае и хватается за полотенце, чтобы привести себя в божеский вид.       Кристина стирает с лица остатки макияжа, просушивает махровой тканью непослушные кудри. В комоде, к ее счастью, обнаруживается расческа. Разделив волосы на прядки, она принимается прочесывать их, надеясь хоть немного распутать. Через мучительные пятнадцать минут светлые локоны оказываются убраны во французскую косу. Закончив с прической, она вновь вглядывается в свое отражение. На ум приходит ассоциация с юнгой с пиратского корабля, и Кристина не удерживается от озорной усмешки.       Пальцы машинально тянутся к волосам. Она поправляет прядь за ухом и проводит ладонью по косе. Даже после всего пережитого ей хочется выглядеть красиво для него. Это желание удивляет даже ее саму. Она уже знает его лицо — настоящее лицо. Знает, что оно выглядит даже хуже, чем она могла себе представить, но… Это не пугает ее. Напротив, она видит за этим лицом душу, полную страданий и одиночества. Душу того, кому нужно лишь совсем немного любви, которую, Кристина уверена, она способна подарить.       Решительно кивнув, собственному отражению, она вздыхает и шагает к двери. Ее рука замирает над ручкой — наверняка, он окажется там, за этой дверью. Что она скажет ему? Как объяснится о том, почему вообще оказалась в тех лабиринтах? Как выразит благодарность за спасение? И как скрыть то чувство нежности, которое растет в ее сердце каждый раз, когда она лишь думает о нем?       Кристина прикрывает глаза на мгновение, чтобы успокоить биение сердца, а затем решительно опускает ладонь на ручку и толкает дверь вперед.

***

      Глубоко погруженный в мучительные мысли Эрик не сразу обращает внимание на тихие шаги за спиной. Лишь когда мягкий свет свечи озаряет комнату, разгоняя тяжелые тени вокруг, мужчина вздрагивает и оборачивается.       Появление Кристины в темных комнатах гостиной оказывается подобно рассвету после долгой ночи, сумрак будто отступает перед ее светлым образом. Взгляд Эрика останавливается на ней с изумлением и тревогой одновременно. Она одета в оставленные им сухие вещи, в его собственные вещи — шелковую рубашку и брюки. Белый шелк нежно облегает хрупкие девичьи плечи, несколько верхних пуговиц расстегнуты и совсем чуть-чуть обнажают переливающиеся от влаги ключицы. Эрик шумно сглатывает. В слабом свечении свеч ее кожа кажется почти прозрачной. — Эрик… — голос Кристины звучит тихо, но отчетливо. В нем такая чистота и нежность, что сердце Эрика болезненно сжимается в груди, и он невольно проклинает себя за одну только допущенную им мысль о том, чтобы поступить эгоистично, чтобы оставить ее рядом с собой силой.       Он медленно поднимается из кресла и замирает на месте, боясь сделать шаг вперед или назад. Его охватывает странное чувство беспомощности — словно все происходящее больше не зависит от него самого. — Я знаю, ты считаешь себя недостойным меня… — начинает она осторожно, приближаясь к нему на несколько шагов, — но я так не считаю. Я не отпущу тебя и буду ждать столько, сколько нужно. Откроешься — откроешься, нет — значит, подожду еще. Только больше не говори, что вчера мы допустили ошибку… — Нет… — прерывает ее Эрик, и его голос, искаженный волнением, срывается на хрип. — Ты не знаешь, о чем говоришь… — Ты — мой ангел музыки, моя родная душа, Эрик, — будто не слыша его слов, продолжает Кристина и шагает еще ближе, пока не оказывается на расстоянии пары маленьких шагов — так близко, что Эрик замечает блеск слез в ее светлых глазах. — Разве остальное имеет значение?       Ее слова звучат как заклинание. Они проникают глубоко, кажется, в самые укромные уголки души Эрика, давным-давно ему не принадлежащей, и разрушают последние преграды сопротивления. Он чувствует себя пленником ее света, ее тепла и нежности. Чувствует, что в нем все меньше сил, чтобы противиться им. — Пожалуйста, Эрик, — мягко настаивает она и, протянув к нему руку, опускает ладонь на его грудь, прямо на заходящееся гулкими и быстрыми ударами сердце, — ты же и сам чувствуешь, что это что-то особенное…       Эрик осторожно протягивает руку к Кристине, и едва ощутимо касается ее щеки кончиками пальцев, отчаянно боясь опорочить ее своим прикосновением. — Кристина, — шепчет он едва слышно. — Если ты останешься со мной, это может стать твоим проклятием…       Она улыбается ему нежно и спокойно, прежде чем твердо ответить: — Или твоим спасением.       Эрика пробирает дрожь. Он смотрит в глаза Кристины и понимает, что она права. В ее лице он действительно видит единственное спасение — спасение от одиночества, отчаяния и той тьмы, что годами терзала его душу.       Несколько секунд он стоит неподвижно, борясь с самим собой. Что, если она пожалеет потом? Что, если он причинит ей боль? Но она ведь сама просит его быть рядом! Она сама хочет этого! И если потом она пожалеет, то так тому и быть. Она сама попросила его об этом, и он имеет право согласиться. Он тоже человек, как бы упорно он ни утверждал обратное, и его выдержки просто не хватает, чтобы противиться ее желанию быть рядом и дальше.       Эрик сдается. Он делает шаг навстречу Кристине и осторожно обнимает ладонями ее лицо. Кристина чуть вздрагивает от его прикосновения, но не отстраняется. Наоборот, доверчиво смотрит на него снизу вверх, будто гадая решится он или нет.       И он решается. Медленно склонившись к ней, он касается ее губ своими. Сначала едва ощутимо, страшась спугнуть волшебство момента, оставляет на них несколько нежных поцелуев. Однако едва на лице Кристины расцветает улыбка, он позволяет себе зайти дальше. Поцелуи становятся все дольше, глубже и жарче. Эрик чувствует вкус и нежность ее пухлых губ, ощущает их мягкость и тепло, и едва не сходит с ума. Он обнимает ее крепче, притягивая ближе к себе и не оставляя между их телами ни сантиметра. Кристина же сладко выдыхает в его губы, обхватывая руками его шею и пропуская через пальцы пряди темных волос на его затылке.       Дыхание предательски сбивается, а влюбленные сердца, кажется, начинают биться в унисон. Поцелуй становится все более откровенным и чувственным. Эрик и сам не замечает момент, когда прижимает Кристину к каменной стене, вцепляясь в ее осиную талию пальцами и отчетливо ощущая мурашки на ее теле под тонкой тканью рубашки. В этот момент он полностью забывает обо всем — о своих страхах, о своей маске, о боли прошлого… Для него остается только она и ее чувственные ласки, всю сладость которых ему не дано было прежде ощутить.       Лишь когда пальцы Кристины, все это время теряющиеся в волосах Эрика, вдруг оказываются на его груди, торопливо вынимая пуговицы рубашки из петель, он осознает собственную несдержанность. Поспешно перехватив запястья Даае, замершие над предпоследней пуговицей, он резко отшатывается от нее и делает глубокий вдох, прежде чем объясниться: — Прости, прости меня, пожалуйста. Я не должен был терять контроль.       Кристина замирает у стены раскрасневшаяся и взволнованная. Она смотрит на него широко раскрытыми глазами и замечает, что его маска немного съехала вниз, открывая чуть больше его лица, чем обычно. Не задумываясь, она медленно протягивает руку к его лицу — Эрик испуганно отшатывается назад: — Нет! Не надо, пожалуйста… — Тише… — шепчет Кристина в попытке успокоить. — Я не стану делать ничего против твоей воли. Я никогда не посмею снять ее сама, обещаю. Только ты решишь, когда будешь готов открыться мне полностью.       Эрик замирает на месте, пораженный ее словами и взглядом полным понимания и уважения к нему. Вопреки его опасениям, Кристина приближается к нему снова и лишь аккуратно поправляет маску на его лице — выравнивает ее так, чтобы она вновь скрыла часть лица до самой каймы верхней губы.       Потрясенный ее поступком Кристины и бережностью этого жеста Эрик не находится для слов. Впервые за всю свою долгую жизнь он чувствует себя не чудовищем за маской, а человеком — простым человеком, достойным любви и уважения. Его губы трогает кроткая улыбка: — Спасибо тебе… — произносит он почти неслышно.       Не в силах справиться с нахлынувшими чувствами и не зная как вести себя дальше, Эрик осторожно отступает назад: — Я… приготовлю нам чай и еще что-нибудь. У тебя был тяжелый день, нужно набраться сил.       Он быстро покидает гостиную, чувствуя как сердце бешено стучит в груди. Ему необходимо время, чтобы прийти в себя после того, что произошло между ними, и он оказывается признателен Кристине за то, что она дает ему такую возможность, робко кивнув в ответ.       Когда Эрик покидает комнату, Кристина остается одна в тишине, прислушиваясь к тихим шагам, удаляющимся по каменному полу. Ее сердце все еще трепещет, дыхание постепенно выравнивается, и она ловит себя на неожиданном ощущении — впервые в жизни ей не страшен мужской напор. Наоборот, именно с Эриком она чувствует себя защищенной, желанной и, что самое удивительное, готовой доверить ему то самое сокровенное, что предназначено лишь одному человеку на свете — будущему мужу, отцу ее будущих детей. Именно с ним она бы решилась зайти дальше и позволить то, чего не допускала ни с Раулем, ни с Кристофером, какими бы располагающими к тому не были иной раз моменты.              Осознав собственные мысли, Кристина смущенно краснеет и отрешенно мотает головой, пытаясь прогнать эти чересчур откровенные размышления. Чтобы отвлечься, она медленно проходит к дивану, стоящему в центре гостиной. Ее шаги гулко отдаются в тишине просторного помещения. Она осторожно опускается на мягкую бархатную обивку глубокого винного цвета и оглядывается по сторонам, внимательно рассматривая дом Эрика.       Гостиная выглядит одновременно величественно и таинственно. Высокие потолки теряются в полумраке, стены украшены узорами из камня и дерева, повсюду царит мягкий янтарный свет множества свечей в изящных канделябрах. Их пламя слегка колеблется, отражаясь золотистыми бликами на поверхности темной воды подземного озера, которое пересекает комнату. Озеро разделено декоративной ажурной решёткой из кованого железа, отделяющей один берег от другого, и Кристина невольно задумывается о том, не нужны ли они для того, чтобы защитить свое жилище? Но если так, то от кого?..       Тоскливо вздохнув от осознания, как многого она еще не знает, Кристина переводит взгляд на другой конец комнаты. Там возвышается орган — инструмент огромных размеров, с трубами, уходящими вверх и теряющимися в полутьме сводов. Его полированная поверхность поблескивает в свете свечей, словно так и ожидая прикосновения пальцев хозяина. Кристина вспоминает звучание органа, что доводилось ей слышать лишь на представлениях в театре, глубокое, волнующее и прекрасное — и ее сердце вновь наполняется трепетом, оттого как все-таки гениален Эрик, одаренный талантом играть на столь величественном инструменте.       Поерзав на диване, чтобы устроиться поудобнее, она оглядывает и интерьер в центре комнаты. Вокруг нее оказывается мебель самых разных эпох и стилей, словно Эрик годами собирал ее из разных уголков мира и времен, не упуская ни одной возможности заполучить какой-нибудь необычный раритет. Здесь и массивный резной шкаф эпохи барокко с причудливыми завитками и позолотой, и элегантный комод эпохи рококо с тонкими ножками, и строгие кресла с высокой спинкой времен ампира. Вместе они образуют удивительно гармоничное сочетание, хоть и напоминают скорее интерьерный музей двух последний столетий, чем современное жилище в общепринятом понимании.       Внимание Кристины привлекают несколько зеркал в тяжелых золотых рамах, расположенных в разных уголках комнаты. Все они тщательно занавешены тяжелыми портьерами из бархата темно-синего цвета. От этого она ощущает укол печали — ей больно от того, как старательно Эрик избегает собственного отражения в зеркальной глади, от того, как неустанно он доказывает ей, что не стоит ни внимания, ни любви другого человека.       Погруженная в размышления Кристина вздрагивает от тихих шагов Эрика. Он возвращается в гостиную с подносом в руках и опускает его на небольшой столик перед ней — столешница кованая, украшенная тонким узором из переплетённых ветвей и листьев. На подносе оказывается небольшой чайник из фарфора с тонкой росписью, две чашки на блюдцах, сахарница и тарелка с печеньем.       Накрыв на стол, Эрик собирается отступить назад, но Кристина ловит его за запястье, мягко, но настойчиво попросив: — Сядь рядом со мной, пожалуйста.       Мужчина замирает на мгновение, и Даае замечает, как напрягается все его тело от ее неожиданной просьбы. Но не успевает она сказать и слова, как он кротко кивает и медленно опускается рядом с ней на диван. Его музыкальные руки нервно складываются на коленях, а взгляд упирается в пол — он понятия не имеет, как вести себя с ней после всего случившегося.       Кристина замечает его напряжение и осторожно кладет ладонь ему на плечо. Она чувствует сквозь ткань рубашки тепло его тела и едва ощутимую дрожь. Сердце девушки вновь начинает стучать чаще, но теперь она решительно подавляет смущение. Ей нужно поговорить с ним искренне и честно.       Она наклоняется чуть ближе к нему и заглядывает в его необычные глаза. Янтарные, пронизывающие насквозь, будто глаза ночного хищника. — Знаешь, Эрик, — тихо начинает Кристина, — мне кажется, я была с тобой несправедлива, когда упрашивала открыться мне, рассказать о себе, о своем прошлом. — Прости, я не понимаю, в чем несправедливость, — качнув головой, откликается Эрик.       Кристина понимающе кивает, готовясь к непростому для себя да и для Эрика разговору. Она мягко поглаживает ладонью его острое плечо и добавляет: — Я была несправедлива, ведь не сделала для тебя того же, и сейчас я хочу это исправить.