Home is where the heart is

Сегодня жарко. Настолько жарко, что Баки жалеет о том, что отказался от заморозки в последний момент. У него целая тысяча причин жалеть об этом, но сейчас в голове спасительно пульсирует только одна — «жарко, жарко, дьявольски жарко». Все окна в коттедже, снятом для него неподалёку от дома Клинта, раскрыты настежь, но даже лениво гуляющий в комнатах сквозняк сух и горяч. Баки поднимается с разложенного дивана, шлёпает по полу босыми ногами, почёсывая голую спину пультом от телевизора, зажатым в правой руке. Швыряет его на подушки и отправляется на кухню. В холодильнике предательски пусто. Баки смотрит в него без энтузиазма, гипнотизируя взглядом единственный пакет молока. Позвонить кому-нибудь и попросить привезти продуктов? Не стоит. Все на дне рождения Стива. Баки тянет руку за пакетом молока, придерживая дверь пустым левым плечом — и вздрагивает, как застигнутый на месте преступления воришка. *** — У тебя такой вид, как будто ты собирался залезть в этот холодильник, — говорит Наташа так, словно всегда стояла на этой кухне, и снимает большие мужские солнечные очки. Баки захлопывает холодильник и смотрит на это явление, даже не пытаясь сделать вид, что не удивлён. Ладонь приятно морозит пакет молока. В комнате одиноко бубнит покинутый телевизор. Наташа расслаблена, не накрашена, одета в вытянутую длинную чёрную майку и потёртые джинсы и уже разута. Судя по всему, Наташа ещё не заглядывала на торжество. Но сейчас даже это не главное — у неё в руке пакет, огромный спасительный пакет, который наверняка набит всякой съедобной гадостью. — Я люблю холодильники, — наконец отвечает Баки. Поставленный на пол пакет шуршит. Наташа проходит мимо, опускает плотную шторку, чтобы солнце не било в глаза, и попутно умудряется положить очки на стол и отвинтить крышечку молочного пакета в руке Баки. — Это очки Стива? — кивает он на стол. — Нет. Это очки Сэма. Наташа пожимает плечами и нагибается, чтобы разгрузить пакет. Вокруг очков нарастает ворох чипсов, шоколадок и каких-то холостяцких полуфабрикатов. Когда в пакете остаётся чуть меньше половины содержимого, она берёт кастрюлю, уходит в ванную и долго шумит там включенной водой. Баки в это время жуёт «Кит-Кат», запивая его молоком прямо из пакета, но потом всё же не выдерживает, идёт в ванную и встаёт за спиной у Наташи. — Как ты вошла? — интересуется он. — Все окна открыты были, — сообщает Наташа, не отрываясь от своей работы. — Шучу. У меня есть ключи, идиот. После этой фразы она разворачивается к Баки с полной кастрюлей вымытых, блестящих, спелых слив. Баки закатывает глаза. Ему очень хочется засунуть голову Наташи под открытый кран, из которого хлещет ледяная вода, и испортить эту безупречную укладку, но пакет молока мешает. Пока Баки ищет, куда поставить грёбаный пакет, Наташа располагается на разложенном диване, сбрасывает ногами мятую простыню и принимается за сливы. *** По телевизору идёт прогноз погоды. Взмыленный диктор, которого душит идеально завязанный галстук, уныло вещает о самом жарком июле за последние двадцать лет. Наташа сидит, медитативно поедая сливы и швыряя косточки обратно в кастрюлю. Баки тоже их ест, валяясь рядом, и немного злится, когда вместо очередной попадается влажная, дочиста обглоданная косточка или острые Наташины ногти. Часы мерно отсчитывают время. Солнце за окном опускается ниже, заглядывает под карниз. Всё вокруг рыжеет, и от этого становится ещё жарче. Будто рыжей Наташи было мало. Она ничего не говорит, только ест сливы и никуда не собирается уходить. Баки сверлит глазами её затылок, не решаясь задать простые и естественные вопросы. Прогноз погоды заканчивается и уступает место какому-то дурацкому концерту. — Там ещё много слив? — не выдерживает Баки. — Тебе мало? Я могу ещё сгонять, — отзывается Наташа. Отлично, разговор завязался и пошёл в нужном направлении. — А ты что, не собираешься к Стиву? Наташа оборачивается. У неё к губам прилипла фиолетовая шкурка, и она сосредоточенно соскребает её ногтём. — Не-а. Что я там не видела? Нарядного Вижна в рубашечке? Она фыркает. Баки тоже фыркает. Он ещё не видел нарядного Вижна, но чувствует, что это действительно не то, чего сейчас не хватает Наташе. Пока она не успела вернуться к сливам, Баки сдёргивает кастрюлю с её колен. Там громыхают косточки и свободно перекатываются по дну остатки слив. — А чего ты не видела тут? — спрашивает он, когда Наташа возмущённо изворачивается, встаёт на четвереньки и тянется к поставленной на подушку кастрюльке. *** Наташа ничего не отвечает. На секунду её взгляд делается растерянным, и пальцы замирают в нескольких сантиметрах от кастрюльки. Она смотрит в глаза Баки — и на него вдруг с новой силой накатывает ощущение проклятой неполноты памяти. Он забыл ещё что-то. Что-то, потерянное между Джеймсом Бьюкененом Барнсом и Зимним Солдатом. Что-то, чего он не может вспомнить, что-то, что как будто помнит она. Баки рассеянно тянется к лицу Наташи и проводит кончиками пальцев по тёплой бархатистой щеке. Память, затаив дыхание, почти подбрасывает ему подсказку — но вдруг Наташа, победно усмехаясь, откидывает его ладонь и заваливается затылком на его единственную правую руку. Кастрюлю она ставит на живот, прислоняет к согнутым ногам, наклоняет так, чтобы Баки видел, как мало осталось слив, и тут же берёт одну из них, начиная её смаковать. Баки снова злится. Это была всего лишь иллюзия — если бы он хоть когда-то знал эту вредную женщину, он бы не забыл её ни под какими пытками. Хотя, возможно, именно она его и пытала. *** В телевизоре под плавящие мозг гитарные запилы надрывается какой-то парень неопределённого возраста. Наташа покачивает закинутой на коленку ногой в такт музыке, лениво вылавливая в кастрюльке последнюю сливу. If home is where the heart is, Then we're all just fucked. I can't remember, I can't remember, and I want it so bad. I'd shoot the sunshine into my veins. I can't remember, the good old days… Рыжие волосы, колкие от лака, щекочут руку. Баки то и дело пытается высвободить её, но Наташа только крепче вжимается в подушку. Щекотка становится невыносимой. Сначала это бесит, бесит так же сильно, как шуточки Сэма или улыбка Шерон, но потом странным образом начинает расслаблять. Баки не замечает, как начинает подпевать. My mind is a safe, And if I keep it then we all get rich. My body is an orphanage, We take everyone in. Doing lines of dust and sweat Off last night's stage, Just to feel like you… — Ужас, — Наташа морщится и всё-таки нащупывает последнюю сливу. Она уже приоткрывает рот, но замечает осуждающий взгляд Баки. — Кому ты принесла сливы? — мрачно спрашивает он. — Себе, — невозмутимо отвечает Наташа, но подносит сливу к его губам. Баки собирается взять её в рот целиком, но почему-то начинает есть медленно, откусывая по кусочку. Липкий сок течёт по пальцам Наташи. Наконец, косточка выплюнута в её ладонь. Наташа громко кидает её в опустевшую кастрюлю, не глядя спускает её на пол. Краем глаза Баки видит, как она облизывает сладкие пальцы. Солнце опускается всё ниже, и волосы Наташи полыхают в закатных лучах. Вокалист выводит последние строчки. If home is where the heart is, Then we're all just fucked… Баки нащупывает пульт, выключает к чертям телевизор и делает одно-единственное сильное движение правой рукой, подтягивая и поворачивая к себе Наташу. Её губы сливовые. Сама Наташа сливовая. Наступает такая тишина, как будто вместе с телевизором он выключил тиканье часов. *** Баки не хочет её вспоминать. Всё, что он любил и вспомнил, бесконечно далеко от него. Всё, чему он принадлежал. Он принадлежал довоенному Бруклину, но теперь не мог вернуться даже в Бруклин новый, многоэтажный и расцвеченный вывесками, потому что должен скрываться в треклятой глуши, куда долетают только стрелы Соколиного Глаза. Он принадлежал американской армии, но стал врагом США едва ли не номер один. Он принадлежал Стиву Роджерсу, но тот сейчас наверняка обнимал ту безупречную блондинку с такой ненавистной фамилией, и едва ли думал о своём Баки. Самому Баки не принадлежало ничто. И никто. Даже собственная память. И сейчас она молча бьётся где-то внутри, не желая говорить ничего о том, почему так знакомо плавится и горит под его пальцами гибкая спина Наташи Романофф. Или это всё-таки сам Баки не хочет вспоминать её, чтобы не ускользнула в недосягаемость и она. Ему кажется удивительным, что она не отрывается от его губ, не смеётся, не говорит колкостей, не возмущается, а бесконечно долго отвечает, блуждая по его спине перепачканными в соке руками; ему кажется удивительным то, что она сама тянется к его джинсам, нетерпеливо и шустро. Зато ему не кажется удивительным то, что она пытается уложить его на обе лопатки и оказаться сверху. Нет, не сейчас. Иначе будет похоже, что Баки снова становится чьим-то. Он заваливает её на спину и заглядывает в глаза, отказываясь от мысли искать в них какие-то отголоски прошлого. Быстрые, жаркие, как весь этот день, ладони Наташи избавляют от одежды их обоих, пока правая рука упирается в стенку над диваном. Она пришла не для того, чтобы принести сливы. Не для того, чтобы насмехаться над ним. Она пришла к нему, чтобы быть рядом, чтобы он не чувствовал в этот день одиночества. И сама же не хотела этого показывать. Может быть, так она приходила ко всем, когда им было плохо? К Стиву, к Беннеру, к Сэму, чем чёрт не шутит? И Баки понимает, что не хочет быть одним из тех, кого ей временно жаль. И ещё — что она никому не принадлежит. — Моя Наташа, — хрипло, мстительно-собственнически вырывается у него, и внезапное дежа вю разбивается на тысячи мелких осколков от её тихого стона. *** Поутру Клинт слишком долго ждёт, когда ему откроют дверь. Он стоит с двумя тяжёлыми пакетами, их ручки режут ладони, ужасно хочется приткнуться головой к подушке рядом с Лорой, и от этого придумывается целая стайка едких шуточек. Он забывает их все до одной, когда дверь открывается. У босой лохматой Наташи, стоящей перед ним в огромной серой футболке, слишком счастливый вид. Она переводит взгляд на пакеты, видит в одном из них сливы, и её лицо почему-то в один миг становится куда сложнее, чем у Клинта. — Спасибо, Бартон, — говорит она, забирает пакеты, и дверь закрывается. Клинту хочется позвонить в дверь снова. Но в последний момент он передумывает и усмехается. Кажется, Сэм должен знать о новой шутке про Баки и сливы.