Настоящие чудовища

– «...осторожно, не смотри туда», – предупредила лисичка мальчика, но мальчик был любопытным, поэтому он спросил: «Почему?» «Там живет чудовище», – ответила лисичка, опасливо озираясь, а потом толкнула лапой зеркало, переворачивая его и разбивая, и убежала в лес. – Мам?.. – Да, милый? – А настоящих чудовищ ведь нету? – Нет, конечно. Это же сказка. Спи спокойно. Тебя никто не потревожит.

***

В день, когда мама умерла, не справившись с тяжелой болезнью, и он отчаянно захотел, чтобы боль, прожигающую его сердце насквозь, кто-нибудь забрал, сожрал без остатка, ему впервые показалось, что в зеркале в отражении он видит кого-то еще: пробуждающегося, заспанного, но, как и все мальчишки с утра, очень голодного. Только грезил этот кто-то не о яичнице с беконом, а о распрях и чужих страданиях.

***

«Отвали», – огрызнулся он подзуживающему голосу у него в голове. Стайлз уже давно не беспокоился, а не сумасшедший ли он. Конечно, поначалу было жутковато: словно он явился домой, а его уютная комната занята незнакомцем, утверждающим, что он сам его пригласил, и теперь им суждено жить вместе. Возможно, даже долго и счастливо – если они умудрятся составить и подписать пакт о взаимном мирном сосуществовании. «У тебя нет друзей. Почему ты их защищаешь? Всего лишь маленькая коробочка с сюрпризом в школьном автобусе. И нам хватит еды на месяц вперед». «Никакого автобуса. Никакой. Бомбы. В автобусе. И я не голоден. Ты не голоден. В крайнем случае я всегда могу заглянуть к Мелиссе на работу, передам привет от отца, совру, что снова потерял таблетки. Мы ведь уже выяснили, что больница самое подходящее место, чтобы отужинать. Круглосуточный фастфуд. Если повезет и удастся пробраться в травму, заполучим двойную порцию по цене одной, там всегда полно народу с переломами и ушибами. И предостаточно боли». «А как же страх? Отчаяние? Непомерное горе от утраты близких и дорогих людей, разбивающее сердце на части?.. Раздоры?.. Самые вкусные эмоции, между прочим. Такое лакомство, что пальчики оближешь. Питаясь одной пресной физической болью, даже не всей, а лишь жалкими ошметками, подъедая просыпавшиеся крошки, ведь ты останавливаешь себя, запрещаешь поглощать до конца...» «Да потому что людям становится еще больнее!» «...ты ни единого хвоста не отрастишь. Особенно если и дальше продолжишь только глазеть, не прикасаясь. Доверься мне. Это ради тебя. Прямой контакт необходим». «Умолкни». «Советую еще раз подумать насчет автобуса». «Мне не нужны твои хвосты. Я не хочу становиться сильнее. И тебя не выпущу. Уж прости, что овечка, в шкуру которой ты влез, не хочет откармливаться и снабжать тебя зубами, чтобы ты мог угробить моих друзей. Моими же руками. И то, что ты вытворяешь, когда я хоть немного переедаю... Я забираю как раз столько, чтобы продержаться и не сдохнуть. И плевать, что с голодухи я превращаюсь в брата-близнеца какого-нибудь чувака, вдрызг рассорившегося с собственным везением и не пережившего грандиозный зомби-апокалипсис. Зато на Хэллоуин не надо заморачиваться с костюмом: спасибо благородной бледности и синюшно-розовым фингалам. А если запишусь на конкурс монстряков, уверен, тут же отхвачу суперприз. Но, понимаешь, когда я просил, чтобы боль от смерти мамы ушла, в контракте на исполнение моего желания не было приписки мелким шрифтом – а я внимательно смотрел, поверь, – гласящей, что мне придется обзавестись внутренним сожителем: бездомным чокнутым демоном, жрущим чужую боль, словно сахарные косточки. Заруби на носу, мое тело – мои правила. Когда-нибудь я придумаю, как выставить тебя вон». «Я о тебе забочусь. Я часть тебя и никогда не брошу. Тебе не изменить свою суть настолько, чтобы я ушел. Да я и не могу уйти. Даже если бы захотел. А я не хочу. Ты идеален. Ты мне нужен. Я тебе нужен. Просто ты пока не понимаешь, насколько мы подходим друг другу. Потому и упираешься. Но ты поймешь. Примешь нас. Я всегда рядом. А где твои так называемые друзья? Они считают тебя чересчур странным». «Ага, останешься тут не странным, когда ты в моих мозгах отплясываешь. Диагнозу СДВГ я тебе обязан. А еще отцу врать приходится. И у меня есть друзья, чтоб ты знал». «Они забыли о тебе. Кинули. Избегают. Ты никому не нужен. Нам никто не нужен. Эй, зачем ты взялся за телефон?» – Я докажу... Сейчас. Скотт, привет! Да, Стайлз. Слушай, я тут купил новых игр, приходи, устроим вечер сражений. А то давно не собирались. Если притащишь большую гавайскую из той пиццерии, что в квартале от тебя, будет вообще круто! И пепси несколько... Не можешь? А, понятно... Ну, передавай Эллисон привет. Нет, все в порядке, чувак, никаких обид. Ты же меня знаешь. Ага. Пока. В голове раздался гаденький смешок. «Только не говори, что ты ему поверил. Сам же слышал на парковке, как Эллисон договаривалась провести сегодняшний вечер с той аппетитной рыженькой крошкой. Между прочим, если бы ты меня слушал, мог бы давно уже тискаться с ней, а не пялиться исподтишка на ее сиськи». «Замолкни!» Стайлз кинул телефон на кровать, схватил ключи от джипа и выбежал из дому. Хорошо еще отец на дежурстве – не придется отвечать враньем на его обеспокоенное: «Что случилось, сын?» Он и без шизофренических подсказок знал, что Скотт отшил его, прикрывшись свиданием. А ведь мог бы сказать, что устал. Правду сказать! Стайлз и забыл уже, когда они в последний раз нормально общались. Да он Мелиссу, маму Скотта, видит в разы чаще, чем так называемого друга. Конечно, у той с его отцом наконец-то наметился роман, они уже полтора года вокруг да около ходят и никак не могут решиться, с одной стороны мешает память об умершей жене, с другой – выставленный за дверь муж, распускавший руки. Но что-то подсказывало Стайлзу, что даже если их родители сойдутся, прежняя дружба со Скоттом вряд ли вернется. Сейчас ему хотелось сбежать ото всех – и от своего второго отнюдь не безобидного «я» в первую очередь. Он пронесся мимо заправки, последней на выезде из города, и вырулил к заповеднику. Свет фар выхватил из темноты полинялый от дождей и солнца щит с призывом не сорить и остерегаться хищников – в заповедник изредка захаживали пумы, а потом запрыгал по неровной, извилистой дороге, давно не чищеной от опавшей листвы и сбитых ветром веток. Но Стайлз даже скорости не сбавил. В конце пути его ждала награда, способная успокоить ненасытную тварь, поселившуюся у него внутри – притихший, заброшенный после страшного пожара большой трехэтажный дом, скрытый от посторонних глаз густым лесом. Даже спустя год, прошедший со дня трагедии, Стайлз мог чувствовать отчаяние погибающих в огне людей. Стены и фундамент, словно жадная губка, впитали в себя их предсмертную агонию. Проклятый лис прав: нет ничего вкуснее, слаще и желаннее этих объятых ужасом эмоций. Даже их блеклый след, отпечаток в почерневших, растрескавшихся досках подпитывал его и наполнял кипящей энергией. Он и вообразить боялся, что стало бы, если бы ему вдруг попался единственный выживший, хранящий в своем сердце точно такую же невыносимую боль. А может, даже большую. Сколько бы тогда у него отросло хвостов? И как скоро? А главное, нашел бы он в себе силы вовремя прервать трапезу – чтобы не высосать досуха, не убить насыщающий его источник?