Безнадежье

— Джон… Шерлок смотрел ему прямо в душу. Чертов Шерлок… Холмс смотрел как-то непривычно-растерянно, как-то удивительно-ожидающе, так, как не делал этого никогда прежде, до того как… Джон почувствовал, как его разбитое сердце гулко ухает, где-то в области желудка. Морозный сырой воздух словно застыл, и протолкнуть его в легкие было ой как непросто. Шерлок смотрел… так непривычно мягко, тонкие музыкальные пальцы нервно теребили шарф Уильяма, на руке набухала свежая ссадина, книги рассыпаны по студеному асфальту… — Джон… И голос, все тот же, но только без надменности свойственной гениальному умнику, и без обычного прежде бытового раздражения. Господи, как мог Джон не узнать этого голоса раньше? А не разглядеть за лицом Уильяма старого друга? Твою мать, Уотсон! Да не просто друга… Ведь он любил этого подлеца… Так любил, что не смог узнать, прожив бок о бок несколько месяцев? Ледяной ветер с силой рванул такие знакомые кудри, одетый в куртку Уильяма Шерлок зябко подернул плечами. — Идем в дом, — коротко и глухо приказал Джон, и что удивительно, никаких возражений не последовало, словно и не Шерлок перед ним, а тихий, робкий, милый студент Блэк. Будто не этот гениальный и воскресший засранец только что, так привычно обозвал Лестрейда Гремом, и раздраженно, так буднично помянул само Скромное Британское Правительство. Так что ж теперь пасует? Джон заставлял себя быстро шагать по лестнице и не оглядываться. Все происходящее было похоже на дурной, но такой сладкий сон… Вот он, оплаканный и похороненный умник, идет следом. Джон прекрасно слышит позади себя легкие шаги, как поскрипывают под Холмсом деревянные ступени, как Холмс тихонько переводит дух… А вдруг все закончится и Джон внезапно проснется? Разве так бывает в реальной жизни, чтобы упавшие с крыши люди, которые имели черный гранитный памятник на центральном кладбище Лондона, вдруг возвращались? И не просто возвращались, а жили под чужой личиной неузнанными. Два месяца, Джон, ты жил с ним бок о бок, два месяца! Дом встретил их уютным теплом и запахом свежесваренного кофе, Джон ожидал возвращения соседа и подозревал, что тому будет приятно выпить горячего и ароматного, парень учился и должен был вернуться голодным… Ага, как же, учился он… Джон нашел повод для того, чтобы обернуться, глянуть на плетущегося позади гения, и с язвительной насмешкой произнес: — Ты забыл на улице свои книги, Блэк. — Джон, я… — Не говори мне ничего, Шерлок, — выдохнул Джон и прикрыл глаза ладонью. Адреналиновая волна, что опьяняла его несколько минут назад, когда появилась возможность вступиться за беспомощного соседа, уже почти сошла на нет, и вместо нее на доктора накатила усталость, — я и без того чувствую себя полным кретином. — Джон, послуша… — В квадрате, кретином, Шерлок, — Джон надавил пальцами на глаза и, полюбовавшись на разбегающиеся в темноте сине-зеленые круги, отнял руку от лица, а потом посмотрел на притихшего, перетаптывающегося на пороге Шерлока-Уильяма. Холмс вел себя так, словно и не жил тут. Словно Шерлок и не был самим собой, а действительно, после того, как стукнулся башкой о брусчатку перед Бартсом, переплавился в тихого, спокойного Блэка. Джон бы в это поверил, если бы не видел, как совсем недавно, Шерлок точно и бесстрастно скрутил и отделал того амбала с игрушечной пугалкой. Нет, то был не тихий студент, отнюдь. В тот момент рядом с Джоном орудовал кулаками истинный Шерлок.  — А потому, прошу тебя, прекращай паясничать и давай закроем эту тему. — Паясничать? — серые и такие знакомые глаза несколько раз скрылись под трепещущими ресницами. Ага, скажи еще, что не понимаешь, о чем речь… — Прекрати изображать из себя святую невинность, Холмс. — Тяжело вздохнул Джон, не зная радоваться ему или сердиться. — Полагаю, нам нужно поговорить, разговор этот будет более чем серьезным, а потому, снимай куртку и… Джон вдруг рассмеялся, от абсурдности всей ситуации и сквозь приступы смеха добавил: - И... чувствуй себя как дома. — Джон, позволь мне… — Не позволю, Шерлок! Кофе стынет. Мой руки и за стол. И да, раз уж пошла такая пьянка, предупреждаю сразу, — я больше не потерплю никакой гадости в холодильнике, ни плесени, ни частей тела, тебе это ясно? — Ясно, — кивнул все еще бледный и настороженный Холмс, развязывая узел своего любимого синего шарфа, а потом улыбнулся, тепло и солнечно и так по-шерлоковски, что Джон физически ощутил, как царящие в его душе безнадежность, и тоска сжавшись в одну крошечную точку, исчезли без следа. И это было прекрасно!