Двадцать Пять Птичьих Глаз

Чихо потирает ноющие виски и, наконец, отрывает взгляд от монитора. Ебануться можно, не заказ, а экстренное введение в ад. Чихо вообще не понимает, как и что с чем соединить, чтобы месиво линий на экране превратилось в нормальный чертёж. А смотр уже в понедельник, вот же блядство. - Слушай... – зевает Кён, заглядывая в кабинет, - Может хватит уже? Пошли, выпьем? Чихо поднимает на друга тяжёлый взгляд и кивает в сторону монитора. - Да хер с ним, всё равно уже сегодня ничего путного не выдашь. Пошли, давай, умник. Надо уметь расслабляться. Пойдём в клуб какой, напьёмся в сопли... Девочек поклеим... Кён мечтательно улыбается, потягивается и тянет Чихо за рукав. - Всё. Я запрещаю тебе работать сегодня. -Ты мне уже давно не начальник, - хмыкает Чихо, уже внутренне соглашаясь на попойку, - Так что не умничай. - Я тебе не начальник, может быть, - лыбится Кён, - но я тебе и хён и сонбе. Всё, пошли, мне уже неймётся. Чихо смеётся, выключает компьютер, и быстро накидывает куртку. В выбранном Кёном клубе темно, душно, жарко и очень накурено. Отлично, как раз то, что нужно. Чихо падает за единственный свободный столик, у небольшой сцены. Сцена – это то, что серьёзно портит всю прелесть предстоящего вечера: музыкантов Чихо на дух не переносит. Вообще никакой музыки, кроме классики и тяжёлого, немецкого или японского, рока. Но в Чихо клубится сначала надежда на то, что сцена останется пустовать, а потом – дым и ром. Чихо разваливается на диванчике, лениво треплет с Кёном, обсуждая девочек, уже материализующихся вокруг. Одна нравится Чихо очень даже: миниатюрная, худенькая, с круглыми бёдрами и такой аппетитной задницей, что чуть слюнки не текут. Девочка улыбается Чихо, её подружка уже вовсю крутится вокруг Кёна. Жизнь налаживается. Чёртов, бесконечный рабочий месяц должен закончится достойно. И неплохой, а, самое главное, ни к чему не обязывающий трах с такой милашкой – очень даже неплохой вариант. - Иди-ка сюда, милая. Чихо, уже прилично выпив, хлопает себя по коленке, и расплывается в широкой улыбке. Девочка послушно устраивается на коленях Чихо, обнимает за шею, и требует выпить. Чихо млеет от ощущения тяжести девичьего тела, привлекательного и немного слишком вёрткого. С этой работой совсем уже забыл, как это – тёлочку обнимать. Через полчаса примерно девочка слишком явно намекает на продолжение. Чихо замечает, что Кён уже куда-то слился со своей пассией, усмехается, делает хороший глоток рома, и вдруг замирает, промёрзнув до костного мозга. И в глазах темнеет. «И ищешь силы в себе - потому что где ж еще, И давишь тревогу в объятиях серых пепельниц. ... или тебе говорят: "Ты держись". Ты держишься За поручень, за нож, за катетер капельниц.» Этот голос - глухой, словно обладатель его запамятовал прокашляться, низкий, что марианская впадина с высоты космоса. Его не узнать... Не узнать, не узнать бы, чёрт подери!... Нет, Чихо – совсем не тот, к кому милостивы небесные кураторы. Узнал. Не мог ошибиться. Чихо зажмуривается так плотно, что голова идёт кругом. И сжимает бедро девочки ладонью так сильно, что та вспискивает. Только не замечает Чихо этого. Глаза открыть очень страшно. Со сцены падают острыми осколками нотки дешёвенького синтезатора: знакомая мелодия, вроде бы Стинг. Голос молчит, только дышит, дышит слишком слышно. Чихо, машинально, сталкивает бедную девочку с коленей, а в голове стучит, как молотом по наковальне «почти шесть лет, почти шесть, едва без малого шесть». И он открывает глаза. Хрупкий на вид мальчик, едва ли двадцатилетний, с растряпущими белыми волосами, сидит, свесив ноги со сцены, уложив электронную клавиатуру на колени, порхает пальцами, выжимая слезливые, тонкие нотки. А его, сволочи этой - не видно, только голос. И в зале очень тихо. Словно все, кто сюда пришёл – знали, ждали, терпели и пили от нетерпения, лишь бы в глубину эту ломкую нырнуть. Молчит голос, прокашливается, а потом начинается снова. - Доктор, прошу Вас, просто со мной побудьте. Просто со мной немножко поговорите. Тяжёлый вздох, медленный, пунктирный выдох, и рассыпается по сцене, падает на пол, в уши, в самое внутреннее «я» тяжёлый, жёсткий, бит, какой-то тихий вой, то ли флейты, то ли чего ещё. Голос хмыкает и Чихо снова жмурится, потому что Чихун подходит ближе к краю сцены, всовывает микрофон в крепёж на стойке... и начинается пиздец. - Что меня беспокоит? На-ка вот: я хочу, чтоб на Рождество сделал Бог меня одинаковым, чтоб не чувствовать ничего. Острый локоть – в грудную мякоть: чтоб не ёкать и чтоб не плакать; чтоб не сохнуть и чтоб не вякать – чтобы охнуть и рухнуть в слякоть. Он такой красивый, а вокруг что-то происходит: девочка сердится, Кён за плечо теребит, люди кругом вертятся, ходят, перешучиваются, когда тут – такое. Когда тут – он. Чихо замирает весь, даже кровью в жилах. И не может оторвать глаз. Красивый до рези в глазах, до спазмов в сердечной мышце: белая рубашка, простецкие джинсы – никакого мальчишества. Ему двадцать пять же, Господи, двадцать пять лет. И широкие чёрные очки на глазах. - Лечь, лопатки впечатать в дно и закутаться в ил, древнея. Вот тогда станет все равно. А со временем – все равнее. Чихо секундно, криво улыбается: никогда читать толком не умел, дурень. Хотя и не рвался особо, мешал речитатив в кашу, то с выдохами-всхлипами, то с усмешками, то с мелодичными... голосом вот этим своим проклятым. Чихо становится так жарко, что слова теряются, не разобрать ни единого. Чихун, вот он – в каких-то двух-трёх метрах, едва изменившийся. Худой, правда, что лисья смерть, и какой-то слишком взрослый для себя. Нащупывает пальцами тонкий ствол стойки, обнимает почти любовно. Чихо начинает трясти. Потом пауза, аплодисменты, крики. Чихо хочется убить каждую суку, которая мешает услышать то, что он сам зарёкся слышать. Тогда, шесть лет назад зарёкся. Когда-то нужно было это сделать. Господь всемилостивый, двадцать пять лет. Тёмные очки, неуверенные жесты. И слишком откровенные тексты, откровеннее всякого стриптиза: хочется зажать уши, схватить его в охапку и встряхнуть. - Говорит - послушай, но если бы что-то страшное, то как-нибудь ты узнал бы - кто-то выдал бы. А значит, что есть надежда - минус на минус. Мне снилось, что Иосиф ножом окрашенным на сердце моём его имя навечно выдолбил. И ещё сто тысяч безумных слов. Чихо не обращает внимания, не замечает, не видит и не чувствует ничего. Ни вокруг, ни в себе. Время, ядовитыми улитками, ползёт по рукам, оставляя липкие мурашки, время теряется и больно вытягивается из нутра. Кён, в конце концов, плюёт, оставляет попытки достучаться, и сливается, забрав обеих барышень с собой. Прошло шесть лет. Бесконечные минуты, дни и месяцы. Бесконечное время, намного большее, чем с сотворения мира до той записки с «запомни меня любимым» - в конце. Чихо не чувствует, как по щекам мокро жжётся, не чувствует ничего. Сидит, вытянувшись в струнку, и понимает, что умирать, оказывается, не страшно. Жил, жил почти семьдесят месяцев, а теперь – умирает. И не страшно, и даже хорошо. Его увидел. А потом всё кончается, и в зале постепенно становится тихо. Чихун куда-то девается, исчезает из поля зрения. На уши наваливается такая страшная тишина, что Чихо даже хочется каких-то звуков. Только нет звуков. Ничего вообще нет в пустоте прокуренного, словно омертвевшего зала. А потом, через чёрт знает сколько, Чихун, медленно и неуверенно выходит на сцену. Осторожно ступает по пыльному насту, доходит почти до края, и вынимает микрофон из цепкой лапы стойки. И замирает. И вдруг резко оборачивается в зал, прислушивается. - Хён? Чихо жмурится, и вдруг наваливается сразу всё: жар, холод, дрожащие руки, бешеный пульс. И такая зверская боль, что хочется кричать. - Хён?.. Никогда ещё Чихо не слышал столько болезненной надежды в этом голосе. Чихо, по старой и давно забытой привычке, беззвучно выдыхает «да, детка?» и смотрит во все глаза. - Ты тут? Ты же тут, Чихо... Я же чувствую... И каждый звук, как кувалдой в висок с размаху. И в горле пересыхает, и даже выдохнуть не получается, ни то, чтобы звук издать. Чихун, неловко, крохотными шажками, подходит к самому краю и смотрит, кажется, почти на Чихо. - Хён, чего ты молчишь, я же не вижу ничерта! Чихун сердится, делает ещё один шаг, и летит вниз, зацепившись ногой за свернувшийся удавом провод. В груди Чихо всё обрывается, но он никак не может отмереть, и только смотрит, как медленно встаёт, потирает ушибленный локоть. Как нашаривает слетевшие очки и возвращает на место. - Дурак ты, Чихун. Идиот идиотский, сколько можно в сказки верить... Чихун звучит до ужаса обиженно, такой нелепый, дурацкий... Такой уютный и родной, словно и не было этих лет, словно ему опять девятнадцать, и Чихо что-то «напортачил». Покурил на кухне, или пошутил пошло. - Не придёт твой хён, зачем ему вообще всё это... Чихун не успевает договорить, потому что Чихо, наконец, подрывается, сгребает в охапку, прижимает к себе и тычется губами в висок. Только слов, по прежнему, не выдавить, ни единого. Чихун вздрагивает, запоздало ойкает, и вдруг обмирает, словно из него позвоночник вынули одним точным движением. Но Чихо держит, хорошо держит, прижимая к себе тряпичную куколку. - Хён?... - Да, детка?.. Чихун долго молчит, прижимается, хнычет едва слышно. А Чихо, Господь всемилостивый, ну наконец-то, гладит по волосам. - Забери меня домой. Я не могу больше один. И любовища, огромная, зверская, острая любовища, казалось, забытая, убитая совсем – шарашит по голове так, что Чихо еле на ногах удерживается. И только кивает, и берёт за руку, боязливо выпуская из объятий. И в машине, случайном утреннем такси, опять к себе жмёт, гладит по щекам, снимает, наконец, очки, и смотрит в мутные, такие красивые глаза. И дома, наконец, перестаёт быть мёртво. Чихо вообще не понимает, как мог тут быть один. *** Чихо заходит в палату, через несколько часов после операции, на которую с трудом уговорил Чихуна. Сердце больно бьёт в виски, по спине течёт, но Чихо берёт себя в руки. Подходит к лежащему Чихуну, берёт за руку. - Как ты, детка? - Больно зверски. Я и забыл уже, как это больно. Чихо кивает, отпускает руку, и, дрожащими пальцами, снимает повязку с чихуновых глаз. OWARI