Двадцать Пять Птичьих Глаз

Операция ничего не даёт. Ровным счётом ничего, даже намёка на улучшения. Врач печально качает головой, когда измученный, уставший и тощий Чихо приходит к нему в кабинет через три дня. К Чихуну его не пускают. Улучшения не будет, Чихун никогда не будет видеть. Если только не произойдёт чудо. Чихо криво улыбается, понимая, что чудо это непременно произойдёт, иначе быть не может. Иначе придётся застрелиться. Чихун, сидит на больничной койке: спина прямая, руки на коленях, на глазах повязка. Повязка пахнет остро. - Детка?... – спрашивает Чихо, заглядывая в палату. Чихун дёргано улыбается и кивает. - Знаю я. Я не удивлён. Ничего, ничего, правда?.. Найду работу.. работают же где-то слепые ребята. - Работают. – соглашается Чихо и осторожно садится на край койки, - Но ты не отчаивайся, я же не отчаиваюсь. Мы ещё что-нибудь придумаем. - Ты... Ты видишь, Чихо. А я даже не знаю, какого цвета эта чёртова пижама. - Белая. – зачем-то врёт Чихо, глядя на тёмно-синюю клетку на голубом фоне. Чихун не любит клетку. – Белая пижама. Чихун удовлетворённо кивает, ощупывая свою штанину, словно пытаясь пальцами рассмотреть цвет. Чихо медленно выдыхает, потому что это первый раз, когда он так откровенно врёт Чихуну. Да, из благих побуждений. И теперь, - он понимает это совершенно ясно, - этой лжи будет чуть ли не больше, чем молчания. Чихо старается не думать об этом, чтобы не напугать, не спугнуть чувствительного к чужим эмоциям Чихуна. Он мягко похлопывает его по ладони, по очень сухим и прохладным пальцам. - Поехали? Тебя выписали, поехали в гостиницу? Хочешь, погуляем немного? Самолёт только завтра, я уже заказал билеты. Пошли? Чихун коротко закусывает губу, и Чихо прекрасно понимает, почему: Чихун всю жизнь мечтал побывать в этой стране, именно в этом городе. У Чихуна очень чуткие, внимательные пальцы. Эти пальцы и раньше почти никогда не прибывали в покое, а теперь... Теперь они – единственный способ «увидеть» хоть что-то. Поэтому он постоянно трогает всё, что находится вокруг: руки Чихо, стены, посуду, одежду. Улыбается почти всё время. С каким-то тихим ужасом Чихо понимает, что Чихун сдался. Смирился. Отказался бороться дальше. *** Третья операция, которую оплачивает организатор того самого концерта, который так и не состоялся в Праге, даёт результат, но отрицательный: глаза начинают постоянно болеть. Оперируют уже в Сеуле, через четыре месяца после возвращения из Японии. Роговица мутнеет ещё больше, теперь радужка едва различима за плотным слоем, напоминающим обваренную кожу. «У меня глаза, как у рыбы», - смеётся Чихун, - «зачем только меня сварили?» Чихун постоянно подшучивает над собой, и его шутки становятся всё более жестокими. Чихо медленно, но верно сходит с ума от этого, не понимая, как себя вести. Он работает, как проклятая сука, но домашних заказов ни на что не хватает. Чихун упирается и не позволяет продать квартиру, не позволяет делать такую глупость. - Хватит, Чихо. Хватит, я не умру, если останусь дома один. Я даже в магазин могу сходить, ну же. Иди, я не маленький. В этих словах так много бессильной злобы, злобы на самого себя, что Чихо решает рискнуть. Он уходит рано утром, старается закончить работу, как можно скорее, и звонит каждые полчаса. В конце концов Чихун выключает телефон. Денег не хватает практически ни на что, поэтому Чихо, в какой раз, чуть ли не до слёз благодарен Кёну, который находит Чихуну работу. Сидеть дома, набирать тексты, записанные в аудио формате. Тексты придурочные, но Чихун страшно рад этой работе, и зарывается в неё по самую макушку. А ещё Чихун пишет песни. Странные, даже страшные песни, которые показывал Чихо лишь однажды. Была суббота, впереди маячил выходной, и они оба, совершенно случайно, напились в тряпки. Сначала было весело, Чихун даже разрешил покурить на кухне. Они ржали, как два идиота, как раньше. А потом Чихун неожиданно притих, сжался весь. И поплёлся в комнату за своим блокнотом. Каждый текст написан от руки. Кривые, находящие друг на друга, волнообразные строчки. Чихо разобрал очень мало, но этого ему хватило через край. Алкоголь серьёзно подпортил тормоза, Чихо резко захлопнул блокнот и взял Чихуна за руку. - Я хотел бы никогда этого не услышать. Если это будет сказано твоим голосом, это станет правдой, понимаешь? Чихун очень громко молчит «это правда, парень. Это - правда». Чихо, почему-то, запоминает только несколько строчек, вырванных из контекста. «Наш самолет взлетает, бежит по полю, ремни, окошки, кресла, в руках пакетик. Всё кончилось ненароком, никто не понял, два ломких слова хрустнули на паркете. А дальше - всем прекрасно, а я не в теме, а я реву белугой, мороз по коже, всё кончено, грачи давно улетели и цирк уехал, клоуны, кстати, тоже». Чихо очень хочется, чтобы просто перестало. Перестало быть так. Но оно не перестаёт, никак не желает кончаться. Глаза гноятся без тонны капель и мазей. *** Следующую операцию предлагают к концу лета, но Чихун отказывается. Отказывается наотрез, устраивает истерику, делает шуму. Кидает предметы в стены, кричит, почти плачет. Он не хочет, не хочет, потому что это больно. - Это так больно, Чихо, что бронхи сводит, что тошнит, а в горле истерика, с которой не справиться. Я не хочу больше. Ты же сам знаешь, что это не даст ничего, ничего не даст. Я уже привык, уже скоро год, я привык. Живут же люди, умоляю тебя, не отправляй меня в этот ад. И Чихо соглашается. Спокойно выходит из комнаты, и херачит в стену кулаком. Горячая кровь пачкает костяшки пальцев, светлые обои прихожей. Чихо бьёт ещё раз и тихо воет. От бессилия. Через несколько минут Чихун появляется в дверях, бросает короткое «прости меня», и, всё ещё ведя рукой по стене, подходит, чтобы обнять. Чихо ненавидит себя за то, что Чихун, не смотря ни на что, сильнее. Сильнее его, здорового, старшего, ответственного. *** Чихун жарко дышит, медленно стягивая с Чихо домашнюю майку, мажет горячими губами по шее: просит, умоляет, требует, в конце концов. Бормочет что-то себе под нос, отшвыривает майку куда подальше. Чихо в этот день как-то совсем не может с собой справиться, поэтому просто хмыкает, прижимает к себе и гладит по голове. Чихун замирает, о чём-то думает долго. Потом мягко выбирается из объятий, спускает ноги с кровати и низко опускает голову. - Ты меня боишься. И в этот момент Чихо вспоминает весь свой ужас первых минут, когда Чихун вернулся. Такой же глухой, бесцветный и обречённый его голос сейчас. Он хочет что-то сказать, поспорить, но слова прилипают к горлу и не желают вылезать. - Ты боишься меня, как прокажённого. Словно это заразно. Боишься ранить, задеть, обидеть боишься. И трогать тоже боишься. Чихун усмехается, едва заметно качает головой. Потом медленно распрямляется, кончиками пальцев трогает свои глаза. - Я даже не могу попросить тебя не бояться. Потом он медленно оборачивается, забирается обратно на кровать, забирается на Чихо и не открывает глаз, чтобы не пугать лишний раз. - Не бойся меня? – Чихо ненавидит такие пронзительные улыбки, но не может даже поднять рук, чтобы обнять. Опять, опять бессилие!,- Не бойся, смотри. Я же такой же, как был. Руки, ноги, весь я. Такой же, как был, м? Просто немножечко не вижу ничего, но это же не мешает меня целовать? - Заткнись, - не выдерживает Чихо, - Не мучай. Чихун замирает на секунду, потом садится прямо, упирает ладони в тяжело вздымающуюся грудь, и говорит очень низким, непривычно живым голосом. - Тогда просто трахни меня? Трахни, как раньше. – Чихун мягко ведёт бёдрами вперёд-назад, - Или больше не возбуждаю? Блядь, хён! У меня сломаны глаза, но задница точно осталась прежней! Я на стены лезть готов, я секса хочу! Нормального, чёрт подери, горячего секса, а не вот этой нежной и напуганной пежни! Это же не ты, не ты, ну что за сопли?! Трахнешь? - Дрянь мелкая... – выдыхает Чихо, и это, вот точно – как раньше. Он широко ухмыляется, хватает за загривок и дёргает на себя. Тело само вспоминает, как нужно, как хорошо, и как ещё лучше. И Чихун, горячий, податливый и мягкий – стонет, как заведённый, в голос, без намёка на какое либо смущение. Внутри Чихо всё ликует, натягивается до предела, а потом взрывается, прямо в мозг. - Я скучал, детка, я так скучал по тебе... Чихун ничего не отвечает, а Чихо буквально сходит с ума от осознания того, как уютна чужая голова на его плече. Как вообще без этого жил. И Чихун, наконец, наконец – живой, настоящий, совсем такой же, как тогда, три почти года назад, когда они познакомились. Чихун засыпает, сопит в шею, а Чихо только гладит его по волосам и беззвучно говорит какие-то идиотские, слишком личные и откровенные слова о своей любви. Почему-то делается очень больно. На утро Чихо улетает на работу, уже составляя план на вечер, буквально окрылённый тем, что всё, кажется, налаживается. Он верит в то, что всё наладится. Только ничерта не налаживается. Приходится работать в сто раз больше, потому что лекарства стоят приличных денег. Потому что нужно как-то радовать Чихуна, а это тоже требует вложений. Чихо постоянно нервничает, напряжение становится привычным. Каждый уход из дома дольше, чем на полчаса выливается в постоянные звонки, в периодические срывы домой, если Чихун поранился, ударился, не нашёл чего-то, заскучал. Чихо чувствует, что постепенно сходит с ума. *** Чихун просыпается к полудню, заваривает себе кофе, не с первого раза попав пальцем в кнопку на панели кофеварки. Долго ищет свой телефон, набирает номер Юквона и просит приехать. Юквон приезжает через какой-то час, очень собранный и серьёзный. - Что ты задумал? – спрашивает он, сев на кухне и сообразив ещё кофе, - Мне не нравится выражение твоего лица. Чихун кивает и очень тяжело молчит. - Можно у тебя пожить? - Что?! Чихун только кивает. - Я не могу так больше. Спаси его от меня. Юквон оглядывается в кухне и замечает сумку, набитую первыми попавшимися вещами. - Твёрдо решил? - Твёрже некуда. Я хочу запомнить его, любящим меня. Я правда так больше не могу. Он же худой совсем. Я... - Я понял, -мягко перебивает Юквон и ободряюще треплет по плечу, - Я понимаю, братишка. Сейчас едем? - Да, только записку напишу. Найди, пожалуйста, бумагу. Чихун берёт лист, кладёт поперёк него ладонь, как линейку, и начинает быстро, не задумываясь, строчить. «За годом годы - сколько по ним ни ёрзай, чем дальше тем всё более всем паршиво. Пойми, лисица, это уже серьезно - у Серой Шейки клювик острее шила. Потом собирать по снегу кровавый бисер, размазывать по поверхности грусть-кручину. Пойми, тупица, маленький принц разбился, земля его слишком яростно приручила. Журавль больше не приглашает в гости, у журавля закончилось угощенье, он ест крупу, просроченную по ГОСТу, он полон зла, обиды и отвращенья... Ну что стоишь, неясно? За рыбу шекель. Мечтаешь, да? О хлебе, тепле и крове... Беги скорее от полоумной Шейки, беги, скорей, пожалуйста, я прикрою» Потом задумывается надолго, грызёт край карандаша. И дальше пишет медленно, трудно, кусая губы. Слёзы противно колют в глазах. Он забывает положить ладонь, и строчки прыгают, накладываясь друг на друга. «Я хочу запомнить тебя, любящим меня. Я больше не хочу отбирать у тебя жизнь. Не бойся, я не умру, обещаю. Я очень тебя люблю, люблю тебя. Я... Ты знаешь, где я буду, но, пожалуйста, не стоит... Не нужно, ты сам это знаешь. Запомни меня любимым» Чихун плаксиво хмыкает, кладёт лист на стол и нашаривает сумку, стоящую рядом. - Я буду работать. Я получаю деньги за аренду своей квартирки. Я поживу у тебя время, пока совсем не привыкну жить сам. - Да заткнись ты, - советует Юквон и отбирает сумку. – Поехали уже, нечего оттягивать. Юквон вовсе не рад такому решению, но молчит, понимая, прекрасно зная, что Чихун всё равно сделает по-своему. В конце концов, быть может, он и прав. Чихо заходит в квартиру вечером, и понимает всё сразу. Не сознаёт, но чувствует. Окликает Чихуна по имени, не находит его в комнате. Идёт на кухню, читает записку, и тут же, со спокойным лицом, лезет в карман за сигаретами. Много курит, потом садится, ложится головой на стол и воет в голос. - Что же ты наделал, хороший... Что же ты наделал... До утра он заставляет себя не звонить Юквону. Звонить самому Чихуну он даже не порывается, понимая, что «аппарат абонента выключен, или находится...» его добьёт. А аппарат этот точно выключен. Навсегда. К рассвету Чихо убеждает себя в том, что звонить нельзя, и разрешает себе напиться. А на следующий день просыпается, и начинает жить дальше.