Ворон и сороки

Ворон всё чаще покидал привычное окружение сорок, всё чаще уходил в город, исследуя его заброшенные и обветшавшие норы.

Несколько находок старого Ворона: 1. Деревянный Человек; 2. Старые книги. Много старых книг. Страницы в некоторых из них отсутствовали; 3. Картины, искромсанные вдоль и поперёк; 4. Брошь. Судя по окислению – серебро; 5. Пачка дорогих сигар; 6. Множество агитационных плакатов. Не распакованы; 7. Газеты. Даты стёрты; 8. Клавир.

В пещерках, в которых едва угадывались кухни, можно было найти нагромождения черепков разбитой посуды, гильдии столовых приборов и спички. Последние Ворон и позаимствовал. В воздухе послышался запах табака, который понравился Ворону. В дальнейшем сигареты и сигары стали одной из основных целей вороньих исследований. Ворон даже как-то пробовал курить при Деревянном Человеке, но быстро отбросил эту затею: дело было даже не в том, что Человек мог загореться – Ворону казалось, что от дыма лицо Человека темнеет, хмурится. Книги были покрыты пылью, исчерканы различными заметками, но Ворону до безумия нравился их запах: это была смесь старого леса, деревья которого покрыты мхом, и винограда, перезревающего, лопающегося от влаги. Чем-то похожим пахли яблони осенью. Особенно дурманили Ворона книги с иллюстрациями, и настоящим сокровищем считались книги, иллюстрации которых сохранили позолоту, а сульфат железа ещё не растёкся по страницам бледными островками. Такие книги пахли этанолом и щавельной кислотой. Газеты Ворону не нравились: бумага пахла крахмалом, сыпалась от малейшего прикосновения. На главной странице некоторых из них были чёрно-белые фотографии вождей, которых он ещё помнил: они благословляли свой народ, народ же с ликованием и сокрушительной страстью возносил их. Газеты выцвели от времени, лица и фигуры на фотографиях сливались в одно массивное Существо, бумага была серо-жёлтой. Ворон зарёкся не трогать газеты. Картины. Они повергли Ворона в шок. Растерзанные, в изломанных рамах, они смотрели на мир своими зияющими дырами. Пейзажи, парадные портреты, натюрморты были облиты кислотой или краской, хранили на себе ожоги сигарет и свечей, грязные отпечатки рук своих убийц. Ровные борозды пальцев без труда считывались на полотне, но ни один детектив уже не нападёт на след преступника. Ворон не плакал много лет, но не смог сдержать слёз. Плакаты он нашёл спустя несколько дней. Увидев их, Ворон впал в слепую ярость. Он кромсал, рвал их, выклёвывал плакатные глаза, делал идеальные улыбки щербатыми. Клочки глянца сыпались, точно снег, образуя глянцевые сугробы в разных углах типографии. Ворон потратил полдня, вычищая бумагу из своих чёрных перьев. Он был ничем не лучше варваров, изуродовавших картины. Клавир изначально не привлёк внимания Ворона – он уже был знаком с органом, на который иногда посматривал Человек, когда его слишком утомляла болтовня Ворона. Ворон даже пробовал пройтись по органным клавишам, но инструмент был беззвучен. Дерево клавира было покрыто толстым слоем пыли: она скрывала отпечатки, было видно, что инструмент никому не был интересен уже много лет. Ворон попробовал надавить на клавиши, но не учёл две вещи: регистр и время, которое расстроило инструмент. Ворон в ужасе отшатнулся и твёрдо решил: Эвтерпа точно не его муза. Брошь казалась, откровенно говоря, древней: серебро окислилось, потемнело и слабо отличалось от окраса оперения Ворона. Камень помутнел, но в нём всё ещё угадывался кварц – по краям он сливался с серебром, плавно перетекая в синий, голубой и накаляясь до слепящего белого, пронзающего камень вдоль. Ворон забрал его с собой.