Северная Звезда

Мсье Айнхорн* славился очаровательными рыжими усами и тем, что каждое письмо доставленное им попадало в почтовые ящики всегда с помятыми, засаленными краями. Но какие-либо другие подробности об этом господине все же стоит опустить, ибо не он герой этого рассказа, а письмо в правой сумке его велосипеда. У тяжелой входной двери дома 31 мсье Айнхорн слез с велосипеда, торопливо подошел к домофону и тыкнул не целясь пальцем в кнопку, где небрежно на клочке бумаги синими чернилами было написано “Шрайбер”**. По сравнению с остальными фамилиями в чопорных белых буквах на черном фоне этот жилец всегда казался мсье Айнхорну выскочкой, даже несмотря на то, что тот уже столько лет каждое утро открывал ему дверь в подъезд. После того, как мсье Айнхорн и Шрайбер обменялись знаменитыми “ça va”, - что само по себе кажется странным: немцы? говорят непринужденно на французском? - Шрайбер открыл дверь почтальону и довольный мсье Айнхорн раскидал по ящикам письма. Лишь вечером, когда все жильцы дома 31 уже давным-давно прочли свою корреспонденцию и большей частью не думали об их содержании, Шрайбер вылез на улицу проветриться. Наружностью он особо не выделялся от всех прочих представителей таких немцев, непринужденно беседующих на французском: возраста был неопределенного из-за непонятной растительности на лице, которую он гордо величал бородой, роста выше среднего, а сознания, как он полагал, узкого, ограниченного, да и души, хоть и тонкой, но, так, полета невысокого. В общем, Шрайбер был самым обычным альзасцем, с немецкой фамилией и французским видением мира. И, пожалуй, самими яркими глазами в доме 31. Только вот в зеркало он смотрелся редко, да и то, только на то посмешище, венчавшее дикой чащей его острый подбородок.. Конверт, который он вытащил из почтового ящика, с такой же выделяющейся надписью “Шрайбер”, что и на домофоне, не содержал ни имени, ни адреса отправителя. Внутри лежал билет в театр. На конец осени, - самое что ни на есть неподходящее время для чего-то помпезного, по мнению Шрайбера, - на премьеру балета “Северная звезда”. “Это не тебе, а твоим карим глазам”, - гласили тонкие черные буковки на белизне билета. Разумеется, Шрайбер любил вспоминать и был большим фантазером. Он и балет, в общем-то, любил, и осень, и звезды. Только он не знал, нафантазировал ли он себе или то была правда, что когда-то он любил и был любим своей Северной звездой.