Северная Звезда

Шрайбер точно не помнил, когда он познакомился с отправителем письма. Иногда он думал, что где-то в начале двадцатых числах мая, а иногда где-то в почти середине двадцатых чисел июля. (2) Спустя годы, с растущей популярностью имени автора письма, он все больше убеждал себя, что знакомство произошло в июле: такой ответ ему, собственно, навязали как-то газеты, сообщив, что 24 числа родилась всемирно известная балерина, дебютировавшая впервые в “Северной звезде”. Зато Шрайбер точно помнил, что в тот день на улице стояла невыносимая жара. А вытащить его из дома в такую погоду было невозможно. Он прятался в своём особенном одиночестве: купался в его прохладных волнах мыслей и чувств, радуясь тому блаженству, что ничего не надо никому объяснять, не надо придумывать оправдания и главное ; не надо ни с кем разговаривать. Но выбраться на улицу в тот день все же было надо: какая-то их общая с Эмилем знакомая праздновала в тот день рождения. Но слава богу, что празднование было намечено лишь на десять вечера. (3) Зато он точно помнил, что преспокойненько выйдя на улицу в десять минут одиннадцатого, он точно дошёл бы до университетского общежития за пятнадцать минут, но вместо своей тихой, окутанной вечерней прохладой улицы, он попал в галдящий ад: это все зеваки выстроились у соседнего дома посмотреть, поулюлюкать, но явно не послушать, духовой оркестр, устроившийся на крыше. Шрайбер лишь успел подумать, что ему никогда не нравился дом 32, как его быстро его подхватил бурный, пропитанный кисловатым запахом пота, поток тел. Очнулся он лишь посреди Площади Кафедрального собора ; и уже без кошелька и со скребущейся головной болью. Разумеется, он не помнил, выругался ли он тогда или нет, но скорее всего, выругался и, скорее всего, закурил, проклиная праздник музыки (4), а потом наверняка стал медленно наворачивать круги вокруг собора, пытаясь придумать такую отговорку, которую он анонсирует однажды Эмилю (про себя он посчитал, что лучше бы это однажды состоялось лишь в начале следующего академического года), чтобы его отсутствие на празднике было вызвано очень правдоподобной причиной. Потом Шрайбер стал пытаться писать мысленно начатое ещё неделю назад стихотворение, но ничего не получалось, рифма не шла, а зрительный образ прошлой возлюбленной отсырел. Да, именно такое слово он потом часто использовал, когда всемирно известная балерина (в будущем), заботливо протирая его ботинки с потрескавшимся лаком, спрашивала его про ту женщину, которая когда-то, но наверно, не ему (настолько отсырел её образ), принесла немало месяцев страданий. (5) Шрайбер услышал размеренный такт танго не сразу ; для этого потребовалось три раза обойти собор. Ещё два раза потребовалось ему, чтобы принудить себя взглянуть на танцующих и нарушить все принципы своего блаженного одиночества. Пять пар ютились в углу собора под лёгкое, ничем не примечательное музыкальное сопровождение, которому композитор явно дал имя танго потехи ради. Было видно, что все эти женщины вот уже много лет как привыкли класть одну руку на плечо своего мужчины, а другую вкладывать в его ладонь, а все эти их мужчины привыкли приобнимать одной рукой своих дам за талию. В общем, все было довольно скучно, хотя, конечно, эти пары были рады этому так называемому празднику, устроив себе и своему партнёру иллюзию, что между ними нет никакого одиночества. Вдоволь насмотревшись на то, как один гражданин все время неловко, но в то же время с каким-то удовольствием задевал каблуком массивный фундамент собора, на него нашло такое странное настроение, которое он сам именовал побочным продуктом своего одиночества: он стал искать знакомых в расположившемся рядом кафе, чтобы выпить как следует и погорланить песни. (Да-да, в это сложно поверить, но именно Шрайбера иногда посещало такое стремление, после чего он сожалел, что в его записной книжке появлялись новые имена, а голова его изрядно болела). Но знакомые не попадались и уже хотелось есть, а тут ещё как назло заиграли судорожно скрипки. Шрайбер знал, что только у одного композитора в мире так судорожно ; именно судорожно ; звенели скрипки : только Вивальди мог дать гордое имя танго одному из своих произведений.(6) У Шрайбера затряслись руки, вся его сущность превратилась в песочные часы : из верхнего сосуда отчаяние проворный песком струилось в нижний ; в когда-то казавшееся надежным состояние благоденственного моря одиночества, которые вдруг показалось Шрайберу невыносимым. Подсознание вырвало совершенно когда-то забытое знание: по окончании композиции, через 3 минуты и 40 секунд, он умрёт. Он почувствовал себя сумасшедшим, которому точно лекарство срочно нужен был кто-то, кого он смог бы обнять за талию, ему потребовалось срочно вцепиться пальцами в чью-то руку. Ему не нужен был алкоголь, чтобы опьянеть: ему хватало лишь бури океана своего одиночества, столь долго дремавшего в нем. Шатаясь, Шрайбер подошёл к группе женщин, сидевших за ближайшем столиком. Они зашушукались и испуганно отодвинулись от него. Та, что сидела ближе всех, без толики испуга, а даже с вызовом в взгляде, брошенным подругам, наклонилась к нему и тихо спросила, не видя его: - Что с Вами? Шрайбер не помнил, что он ответил этой девушке, как он уговорил её танцевать ; он лишь запомнил, как её левая рука плавно легла ему на плечо, правая легко уместилась в его большую ладонь, а её сердце трепетно стало делить с его сердцем оставшиеся секунды. Не зная, кем она была, Шрайбер в последующие мгновения, обладая притупленным чувством понимания других людей, лишь почувствовал в ней родную душу, и этого оказалось достаточно ; но лишь на тот момент. Только несколько дней спустя он вспомнил, что их танец мало походил на танго, и вообще сам он мало танцевал. Шрайбер подивился тому, что на ней было лёгкое и простое платье, её ноги пружинились и мелькали в черных пуантах. Откуда эта балерина взялась? Через несколько недель он вспомнил много счастливых людей, собравшихся со всей площади посмотреть на балерину в чёрном, воевавшую сразу с двумя одиночествами. Шрайбер, если он правильно помнил, был зол и на эту толпу и на саму исполнительницу: все эти счастливые лица были совершенно несовместимы с такой музыкой.(6) Где-то у себя в записях, он нашёл через несколько месяцев заключение, что, мол, «не одиноки только незнакомцы» и сразу же приписал их будущей всемирно известной балерине. А когда он спустя несколько лет понял, что если бы ей самой не было одиноко в тот вечер, в шумной компании подруг, не будь она по-своему безумна в своём одиночестве, у неё бы не было желания станцевать с первым временно помешавшимся незнакомцем.