лимонад

у сонхвы пульсирует разбитая губа, а еще тянет в области ребер и кожа на костяшках содрана и неприятно саднит. кисок сидит на передней парте, прямо перед ним, и сонхва точно знает, что он чувствует его взгляд на своей спине. на плечах. как он скользит по профилю, задерживается на шее, цепляется за мятый воротник рубашки. сонхва отводит взгляд, когда кисок ведет плечами, будто пытаясь что-то стряхнуть, а потом даже пытается что-то записать в тетрадь. по правде сказать, это очень глупо и уже вряд ли к чему-то приведет. сонхва живет как во сне, который все не заканчивается и раз за разом бьет его под дых при каждом вдохе. вдох – удар. выдох – удар. вдох. и кисок даже не добивает его, нет, он просто стоит в стороне, смотрит и абсолютно никак не реагирует. сонхву избивают снова, какая-то девочка из параллельного класса вытирает ему кровь со снова разбитых губ, на которых почти не осталось живого места, а потом слегка гладит по наливающемуся кровью синяку на скуле тонкими пальцами. сонхва прерывисто дышит, старается совладать со вдохами, но у него совсем не выходит. потому что кисок смотрит на него немигающим взглядом меньше мгновения, а потом уходит, резко развернувшись и еще более резко дернув лямки рюкзака на плечах. это страшно. сонхва резко вдыхает и чувствует режущую боль в легких и в области желудка. в глазах кисока как будто было битое стекло. и даже больше – как будто он сам был набит острыми осколками под завязку, поэтому не предпринимал вообще ничего, потому что при резких движениях – режет и колет. сонхва спотыкается, когда в спешке встает, чтобы его догнать; у него болит практически все тело, с губ капает на уже испорченные рубашку и пиджак, но. он еще успевает его догнать. если бы сонхва был какой-нибудь зверушкой, то его давно бы уже добили и оставили гнить на обочине. (и ему бы очень хотелось, чтобы это сделал кисок. серьезно.) когда он его догоняет, то замечает, что теперь кисок несет рюкзак в руках, чем сонхва и пользуется, сразу же выхватывая сумку из его рук и закидывая себе на плечо. и. кисок молчит. и ничего не делает. только смотрит с каким-то омерзением, а еще затравленно, как будто это он – тот зверек, которого сейчас пристрелят и оставят на дороге. у сонхвы внутри ноет, его пальцы дрожат, когда он сжимает их на лямках, а еще ему так хочется посмотреть на кисока, что почти болят глаза, но он не может. кисок пинает перед собой камни, у него напряженная спина и сжатые губы, а еще сонхва совсем немного чувствует то, как от него пахнет сигаретами, которые он принес ему сегодня утром, а потом положил на парту, чтобы никто не заметил. и если что, он был готов сказать, что сигареты его. и что курил именно он, а не кисок. и что это он сам был во всем виноват. когда они доходят до дома кисока, сонхва мнется, а кисок выглядит раздраженным и подавленным, а потом вырывает из рук сонхвы рюкзак и уходит. и все еще молчит, из-за чего сонхве кажется, что он уже начал забывать его голос. но это, конечно же, было совсем не так. сонхва думает, что ему нужно что-то сказать, столько невысказанных слов роится у него в груди, тянет и режет вместе с ударами по ребрам, но он остается стоять и смотреть на то, как кисок уходит от него. – эй, ублюдок, – хриплый голос бьет по ушам, и когда сонхва встречается с ним взглядом, то ему кажется, что у него начинают слабеть колени. – тебе нужно было просто прийти тогда. сонхва чувствует удар в живот. но его никто не ударял.