Октагон

на моих плечах, как ни на чьих других, лежит время, всё изменилось в тот день: печаль и столько страданий. — one ok rock, be the light.

Они смотрят друг другу глаза в глаза лишь мгновение, и Бэкхён не церемонится: отталкивается от стола, быстрым шагом направляясь к Паку и целуя его, потому что захотелось, а не потому, что это была обязательная часть, пока Чанёль придерживает парня за талию, руками ощупывая тазовые косточки. «Слишком худой», — мелькает мысль, но Пак не придает ей огромного значения, отрывая Бёна от себя, понимая, что течка истинного омеги — дело гиблое. Но что делать ему, альфе переставшему что-либо чувствовать после первой встречи, он не знал. Как и не знал того, сможет ли Бён справиться с самим собой, но тот, видимо, и правда неплохо держался. Потому что то, что оказалось принятым Паком за инстинктивное поведение, было лишь минутным желанием получить тепло. Все-таки он омега, а они и должны быть такими: хрупкими, податливыми. Почему-то в этом испортившемся мире именно таким омегам было не место и почему-то так получилось, что многие из них давно потеряли всю ту прелесть, которую заложила в них природа. Странно, но Чанёль следил за Бэкхёном с интересом, наблюдая, как он расправляется со своими штанами и не сразу замечает застывшего взгляда Чана. — Тебя тоже раздевать, или ты сам? — спрашивает Бён, вырывая парня из зацепившихся за его разум навязчивых мыслей о правильности тех или иных черт. — Нет, — все же приходит в себя тот, но химера на этот раз быстро замечает, что руки парня путаются одежде. Мгновение и он отталкивает ладони альфы, чтобы забрать бразды правления, довольно-таки успешно справляясь со своим делом. Чанёль достаточно быстро привыкает к такому поведению брюнета и судорожно втягивает носом запах истинного, чтобы в следующую секунду запутаться в себе окончательно. Забавно, насколько странно распределила их роли судьба и переплела нити абсолютно разных, настолько непохожих друг на друга, но все же по каким-то причинам предназначенных друг для друга существ. Пальцы омеги проворно разделались с одеждой, пока сам Чанёль мысленно метался от одного полюса к другому. Цепляясь руками за бедра парня, он понемногу вдыхал аромат химеры, разбирая в нем каждый элемент на частички. Запах был чем-то новым для него в их первую встречу, и тут нельзя не признаться, что, на самом деле, хотя Пак Чанёль и отрицал, но ему нравились незнакомые ранее расы. Их запахи он предпочитал вбирать в себя настолько, чтобы в любой момент можно было воспроизвести буквально за секунду. В запахе Бэкхёна сейчас было больше кисловатого запаха с горьким послевкусием на языке. Запах блуждал в нем, пробирался в дальние уголки легких как нечто родное, уже привычное. Именно потому Пак не мог поверить: запах истинного может измениться? Ему было любопытно настолько, что он не заметил, как Бён залез на его колени, давно приспустив штаны альфы, который безропотно повиновался любым молчаливым приказам. — Если ты и дальше будешь тупить, я перережу тебе глотку, — говорит Бён, хватая рукой шею альфы и кончиками пальцев впиваясь в кожу, чтобы заставить посмотреть в глаза. — И тогда ты точно умрешь. Чанёль чувствует, как ногти больно врезаются в мягкие ткани, но не оставляют кровоточащих царапин. Чан отцепляет руку химеры от своей шеи, придерживая второй за талию, потому что Бэкхён в инстинктивном рывке рукой отклоняется назад, чуть ли не падая, но потом понимая: Пак рассматривает его обрезанные ногти. — Было больно? — спрашивает он, целуя кончики пальцев влажными губами и понимая, почему те были посиневшими. — Они ведь тоже отличаются от наших… — Немного, — отчего-то ежится и смущается Бэк, чувствуя в тот же миг как колет где-то под ребрами. Всю жизнь его сравнивали с чистокровными, потому что ему не посчастливилось родиться таким, как большинство, хотя в этом мире уже ничего не должно было заставлять людей относиться к другим расам пренебрежительно. А после Чанёль опускает руки ниже, сжимая ягодицу парня, и Бэкхён забывает, о чем думал до этого. Только тихо шипит, когда пальцы Пака проникают в него, беззастенчиво двигаясь, скользя в выделившейся смазке и заставляя Бёна приподниматься от дискомфорта внутри. Бэкхён опускает руку на член альфы, двигая ею и чувствуя, как плоть в кольце его пальцев оживает, а выделившаяся смазка размазывается по всей длине. Брюнет не был уверен, возбуждается ли Пак от движений парня или всё же начал чувствовать запах более глубоко, ведь в их первую встречу именно Чанёль был тем, кто показал себя во всей "красе". Тогда Бён не знал, что ему делать. По большей степени, он надеялся, что альфа примет его, но тот сбежал с ринга без оглядки, даже не обратив на Бёна минимум внимания. После этого Бэк надеялся встретиться еще раз на Октагоне, он даже готов был испытать поражение. Хотя нет, не готов. Он не хотел проигрывать никому, даже Паку, своему истинному. Брюнет собирался до стекающей по шеи крови вперемешку с потом и грязью бороться до последнего, пока кости не начнут крошиться от ударов и неметь от блокировки атак противника, пока дыхание окончательно не перекроет от аромата истинного. И всё же, почему-то именно тогда ему пришлось сдаться. Наверное, потому что как бы не были красивы сказки: истинного сложно найти, но еще сложнее смириться с тем, что ты ему не нужен. В тот момент, когда шатен начал говорить о кредитных единицах, внутри Бёна что-то противно треснуло, а его глаза словно распахнулись на весь этот мир. И он сдался, чувствуя жгучую боль внутри, такую же, как и сейчас, говорящую: ты химера, не забывай свое место. Только омега был глуп в своих суждениях и не сразу понял, что эти прожигающие его изнутри импульсы, на самом деле, всего лишь приближение смерти. Только вот, даже будучи одиноким до конца своих дней, умирать совсем не хотелось. Поэтому Бён Бэкхён сжимает пальцами плечи Чанёля и отбрасывает гордость, впуская его член в себя, потому что хотелось жить. Примитивно, больно, но хотелось до одури. Он кладет голову на плечо Пака, чувствуя, как глаза щиплет от слез, которым он запрещал пролиться на горячую, оголившуюся от сползшей майки, кожу альфы. Брюнет двигался не слишком быстро, осознавая свое ничтожное существование и понимая, что не в силах изменить ничего. Зависимость на грани отчаяния. Жизнь в руках того, кто, скорее всего, из жалости решил помочь, кто может в любой момент потребовать плату, растоптав остатки мнимого достоинства, несмотря на то, что он затеял всё это сам. Но остановиться сейчас означало бы умереть, потому Бён насаживался на член альфы раз за разом, слыша его постепенно сбивающее дыхание, вырывающееся сквозь приоткрытые губы. Он с каждым последующим встречным толчком всё острее воспринимал свою неудобную позу, ощущая напряжение в мышцах и большие руки сжимающие его бедра, помогающие ему двигаться, прижимающие ближе к теплому телу истинного. Всё это — лишь бы удержать хрупкое возбуждение на своих позициях, но, в конце концов, трение тел заставляет нагреваться кровь сильнее и Бэк отрывается от плеча Пака, чтобы чуть прогнуться в спине, но тот останавливает его, входя до упора, чувствуя с каждой секундой меняющийся запах омеги. Именно в это Чан не мог поверить больше всего. Кисловатый запах с каждым движением члена внутри химеры, становился все более блеклым, позволяя свежим нотам, давно забытым всем человечеством, возвращаться, возобновляя свой бег в теле омеги, предназначенного для Пак Чанёля. Он смотрит на Бэкхёна, не видя в нем своего противника. Он смотрит в его глаза в надежде на что-то другое, желая, чтобы в глубине души Бён тоже это чувствовал, но тот молчит, не давая намеков даже глазами, блестящими в хрупком свете луны: — Твой запах… — говорит Пак. — Вот такой он настоящий? — Нет, это не совсем то, — отвечает Бён достаточно твердо, но чуть отворачивая голову. Почему-то он потерял всю свою силу воли. Развеяв за какие-то чертовы минуты всё свое превосходство, но он был уверен в том, что стоит только Паку покинуть его дом, как всё вернется на свои места. Наверное, потому Бэк просто желал почувствовать разрядку и покончить со всем этим. Но стоило ему дернуться, чтобы продолжить начатое, как он почувствовал давление рук, сковывающее его движения, удерживающее его неподвижно и все более сильный агрессивный запах Чанёля. На мгновение на губах Бёна заиграла ухмылка. Все было слишком тривиально: запах всегда имел значение. Стоило ему измениться и член альфы реагирует, как подобает, а Пак опрокидывает Бэка на постель, нависая сверху. Бэкхён и сам готов послать все к черту, потому что это не честно, потому что эти чертовы запахи имеют слишком много власти, потому что чертова природа сделала его химерой. Но все же он цепляется ногами за талию шатена, чувствуя как член выскальзывает из задницы, а сам Чанёль тянется к его губам, накрывая их в поцелуе, передавая ему горячее дыхание буквально за секунду до. Напористо и жестко. Так, словно всё дело только в Бэкхёне, а не в поменявшемся запахе. — Ты красивее в этой полутьме, — произносит Пак, приставляя член к входу и резким движением проникая в тело омеги, выбивая первый несдержанный стон. — Не неси чепухи, здесь слишком темно, — отвечает Бэкхён, когда Пак кусает его подбородок и чуть прикусывает кожу на ключицах. Больше не было поцелуев, больше не было разговоров, только движения тел, сливающиеся в один ритм. Чанёль достигает оргазма позже Бёна и, пользуясь возможностью перевести дыхание, он позволяет брюнету уложить себя на спину и устроиться сверху, чтобы начать всё сначала. Бэк начинает двигаться вновь, наклоняясь прямо к губам шатена, но, не позволяя себя поцеловать, отыскивая комок нервов, чтобы тягучее желание внизу живота наконец-таки лопнуло, расходясь удовольствием по телу. Как бы Бэкхён ни хотел закончить быстрее, во второй раз уступил первенство Чанёлю, когда почувствовал сковывающий их узел и легкое касание загрубевших рук к своей щеке. Невесомый теплый жест — это то, чего ему никогда не встретить на ринге. И Бэкхён доходит до грани, испытывает оргазм, расцарапывая до крови свежие раны на руках Пака, совсем недавно покрывшиеся корочкой, заставляет его вскрикнуть от боли и крепко сжать зубы. А потом брюнет разворачивается к Чанёлю спиной, с трудом перекидывая ногу, испытывая неприятные болезненные ощущения, когда разбухший узел на члене альфы блокирует возможность двигаться свободно. Бэкхён укладывается так специально, чтобы не говорить, но Чан не может промолчать и шутит, кидая, как ему показалось, уместную фразу: — Ты своим кочеванием член мне оторвешь, — смеется он в черный загривок, вдыхая теперь уже более приятный запах омеги, а Бэкхён ему не отвечает, кажется, делая вид, что его не существует. — Бэкхён, — зовет Чанёль и, слыша глубокий вздох, убеждается, что его будут слушать, — что ты думаешь об этом мире? — Что было бы лучше, если бы не существовало запахов, — отвечает парень спустя время, ерзая головой на постели и сползая с подушки. — Почему? — Всё просто: такие, как я, не нуждались бы в таких, как ты. Поиск истинного для химерного омеги порой становится смыслом жизни, потому что никто не хочет умирать в мире, в котором и без того каждый день словно последний. — Но разве ринг — лучшее место для поисков? — продолжает говорить Пак, чувствуя, как его член внутри брюнета пульсирует, и он тихо стонет, снова заполняя Бёна спермой. — Я не думал об этом раньше в таком ключе, но, когда встретил тебя, мне показалось, что у меня есть шанс выжить, — отвечает Бэк, позволяя альфе прижать его к своей груди, слышать биение сердца, уже более спокойное и глубокое дыхание, словно истинный собирается вот-вот уснуть. — Мне просто повезло. Наверное, я могу так сказать. Больше Чанёль ничего не спрашивал, то ли задумавшись, то ли забывшись, но остаток сцепки парни провели в тишине, а после Чанёль предпочел никуда не уходить, оставаясь рядом с Бёном. Ночью шатен просыпался пару раз, чувствуя, как Бэкхён дрожит и дергается во сне, но стоило ему укрыть парня одеялом, как тот скидывал его в сторону шатена. Пак удивлялся, как Бён не выгнал его сразу же после всего, угрожая разбить нос и утверждая, что это всего лишь секс, после которого дороги расходятся, а это значит — оставаться здесь вдвоем нет необходимости. Возможно, он мог бы предложить еще денег напоследок, но шатен бы их не взял. Теперь он точно в этом уверен, ведь Бён Бэкхён дрожал не от холода. В этот миг в солнечном сплетении защемило. Нельзя было сказать, что химера нравился Паку или между ними что-то возникло, нерушимое и крепкое. Но только сейчас Чанёль понял, насколько Бэкхён в действительности нуждается в защите, несмотря на свой грозный вид на ринге, силу и превосходство во многих боях, от которых у него остались на теле шрамы — такие же, как и у самого Чанёля. И это заставило шатена прижать его к себе ближе, давая защиту хотя бы на одну ночь. Однако утром хрупкий момент развеялся, стоило только солнцу взойти. Чанёль еще на грани сна и пробуждения почувствовал, что запах омеги еще чуть-чуть и уничтожит в нем остатки человечности, оставляя только желание властвовать. Наверное, потому Пак быстро оделся, снова сбегая и надеясь, что больше сюда не вернется. Он лишь надеялся на то, что судьба больше не станет их сталкивать вместе вне ринга, а уж чтобы избежать парня на ринге, он приложит усилия.

встреча с тобой — кошмар моей жизни». — чак паланик, бойцовский клуб

— Чанёль? — говорит Ифань, толкая заснувшего друга в плечо. — Ты случайно проснуться не хочешь? — А есть необходимость? — зевая, спрашивает Пак, не обращая внимания на крики толпы и голос диктора, объявляющего участников поединка. — Только не говори, что действительно заснул под эти завывания? — Октагон — мой дом, а дома люди обычно спят, — говорит Чанёль, поправляя рукой непослушные волосы, чувствуя, как по спине стекает капелька пота от беспощадно сжигающего солнца и не сразу замечает, что Ифань безотрывно смотрит на ринг, даже не взглянув на друга за все время разговора. Сам Пак туго соображал, когда его бесцеремонно будили, разрушая хрупкий сон, возможно именно поэтому он посмотрел на ринг только, когда Ифань сказал приказным тоном: — Долго еще тупить будешь? Посмотри немедленно. Чанёль обернулся, фыркнув и собираясь пробурчать что-то под нос о чертовых светловолосых шпалах, но прикусил язык, как только понял, почему Ифань сказал ему это сделать. Причина могла быть только одна — Бён Бэкхён, но в нем сейчас сложно было бы узнать того, с кем он дрался полтора месяца назад. Времени прошло катастрофически мало, но парень изменился настолько, что можно было спокойно утверждать о подмене. Темные волосы стали заметно короче (такие уж точно не собрать в хвост), а сама позиция намного агрессивнее прежнего, словно он собирался драться до смерти. Почему-то это очень не понравилось Чанёлю, настолько, что он даже поднялся со своего места, наконец-то привлекая внимание Ифаня. — Чертов Бён Бэкхён… — шипит Пак, замечая противника Бёна и зная, что он не выдержит в бое против него, слишком свиреп был противник и слишком высоко желание Бэкхёна умереть. — Он мне всю жизнь портит. И Чанёль, не обращая внимания на запреты, не обращая внимания на то, что организаторы закрывают ринг, рвется к омеге, срывая замки и отталкивая мужчину, который кричит ему вслед проклятия. — Я буду драться с ним! — кричит Чанёль, а соперник Бэкхёна, кажется, не хочет отказываться от такой легкой победы. — Это правила Октагона. — Какие еще правила, придурок? — слышится крик от мужчины, все еще держащего клетку открытой. — Я вызываю Бён Бэкхёна на бой до последнего вздоха! — уверено заявляет Пак. — А это значит, что драться он будет только со мной, — и он кидает злостный взгляд на противника Бэка, замечая, как тот ухмыляется. Толпа ликует, пока верзила покидает ринг, а организаторы собирают ставки. Таких поединков давно не было, последний раз песок на Октагоне стал практически полностью красным от крови. Бэкхён оглядывается на толпу, слышит их бушующие овации и, кажется, на мгновение теряется, но быстро приходит в форму. Его взгляд вновь становится холодным, колющим изнутри. В ушах поблескивает сережка-каффа, которой не было раньше, а на губах играет жажда боя и непреодолимое желание остаться в истории Октагона. — Зачем ты сделал это? — произносит Бэкхён перед тем, как звенит гонг и бой считается начатым. — А зачем ты собрался умереть от чужих рук? — говорит Пак, на силу разобрав слова Бэкхёна и то скорее по движению его губ. — Если так хочется сдохнуть, сделай это в другом месте. Этот ринг для меня словно дом. — Ты думаешь, это только твой дом? — произнеся это, Бён рвется в бой, но промахивается, и в то же время уклоняется от ответного удара Пака. Тихо посмеивается, замечая злость в глазах Чана и все еще плещущееся там внутри недоумение. Чанёль не понимал, для чего парень так старался выжить, чтобы потом идти в бой на смерть. Ему не было понятно и то, почему Бён решил продолжать бороться за свое место на ринге, ведь его запах изменился на более приятный и теперь ему точно не место здесь, на октагоне. Даже если он и будет продолжать пользоваться стабилизаторами, заглушающими запах, при ближнем бое в двадцати сантиметрах аромат по-прежнему слышен, у него нет шансов скрыться. И все же он не ждет, пока Пак соизволит начать, а старается ударить больнее, попадает в солнечное сплетение противника и слышит, как тот шипит, сгибаясь пополам. Шатен нарушил свое же правило: полная концентрация. Почему-то в его голове вместо тактики боя, возникали мысли о Бён Бэкхёне. Одна за другой они заполняли его разум, тяжелым грузом белых пятен капая на плотный занавес, который парень воздвигал каждый раз перед поединком. Такими темпами он точно проиграет и тогда — рука Бёна не дрогнет и ногти, ставшие чуть длиннее с последней их встречи, вцепятся в его незащищенную шею, и если Бэк постарается (в чем Чанёль не сомневается), то кровь окрасит желтый песок клетки намного раньше, чем того желала публика. — Ты сможешь меня убить? — говорит брюнет, когда он в очередной раз наносит удар ногами. — Сможешь, говорю? — Помнишь, я говорил, что не хочу тебя убивать? — говорит Пак, тяжело дыша и видя, как Бэкхён начинает ходить вокруг него, позволяя ему подняться и принять наиболее выгодную позицию для атаки. — Это не значит, что я не смогу тебя убить. — Тогда сделай это, — и он подзывает Пака к себе, приманивая его движением руки. Пак усмехается и позволяет себе воспользоваться этой манипуляцией: одним точным ударом бьет Бэкхёна по лицу, разбивая губу омеги. Парень отшатывается и облизывает ранку языком, слизывая кровь и жмурясь от боли. — Не плохо, но мало. Какой из тебя альфа, в конце-то концов, а? — произносит Бён, сжимая руки в кулаки и наверняка готовясь не просто противостоять, а заставить Пака уничтожить его. Все эти слова, словно были попыткой разбудить зверя в истинном, ведь горячий нрав альфы рано или поздно должен был проснуться. Толпа кричала, будто оголодавшая стая собак, требующая разодрать противника на куски, а Чанёль внезапно начинает думать о словах Бэкхёна. Шатен пытается отыскать аромат химеры среди запаха разгоряченного песка, запаха крови пролитой в предыдущей схватке и понимает, что как бы ни старался — ничего не чувствует. Это было достаточно подозрительно, ведь даже раньше он улавливал слабый кисловатый запах, а теперь он не мог понять, где среди всех этих запахов принадлежащий Бэкхёну. В этот раз химера бьет более метко, ноги Пака подкашиваются, но он успевает схватить парня за футболку, утащить за собой и повалить на спину, выбивая из легких воздух. Несколько ударов по лицу и он разбивает его кожу на щеке до крови, рассекая бровь. Чанёль придавливает Бэкхёна своим весом, чтобы удержать неподвижным хотя бы на минуту. Наклоняется к нему, чувствуя, что Бён пытается вырваться, но Пак сжимает его запястья над головой одной рукой, а второй — впивается в горло. Мелкие горячие песчинки царапают кожу, рука альфы мешает нормально дышать и парень хватает губами горячий воздух, обжигая глотку рваными потоками. Пак смотрит лишь мгновение на Бэкхёна, видит его обреченный и в то же время рассерженный взгляд, который не оставляет Чану выбора: он должен понять, что не так. Он должен узнать, почему Бён, отчаянно борющийся за свою жизнь полтора месяца тому назад, хочет попрощаться с ней так глупо с точки зрения простого омеги и символично со стороны бойца, отдавшего свое сердце октагону. Но Чанёль не был уверен ни в одном из этих вариантов. Он наклоняется к Бэкхёну ближе, заставляя брюнета почувствовать касание влажных волос к коже. Перебитый препаратами запах еле чувствовался, но все же Пак не мог не распознать его с такого расстояния. — Ты пахнешь по-другому, — говорит Пак на ухо Бэкхёну и тот дергается от низкого голоса. — Только не говори, что собрался умереть только потому, что забеременел? — Нет, — мычит Бэкхён. — Этот ребенок… он не выживет. — С чего ты решил? — Потому что даже я не чистокровная химера. Лучше умереть, чем заставлять мучиться как его, так и себя. — Ты больной на всю голову, — говорит Пак, поднимаясь. Он не хотел знать, кто отец ребенка и что произошло с брюнетом. Он ничего не хотел знать о Бэкхёне. Теперь ему было плевать на поединок, он просто поднимается и смотрит на Бёна сверху вниз. Ему ничего не хотелось делать. В эту секунду даже зал притих, не понимая, что вообще происходит на ринге. Брюнет приподнимается на локтях, тело начинает ныть, а на руках появляется кровь. Кажется, под песком был острый, пусть и небольшой, камень. — Я не больной, я отчаявшийся! Бэкхён поднимается, вытирая запястьем кровь с лица, чувствуя разрастающееся с новой силой жжение в полученных ранах. Когда он предлагал Чанёлю переспать, он действительно был уверен в том, что всё будет хорошо, что смешение крови не даст о себе знать, что химера в нем победит и он, как и полагается, не забеременеет, но теперь — этот ребенок может получить как жуткие мутации тела, так и вовсе умереть через несколько месяцев в жутких муках. — Ты не представляешь, как тяжело было жить все эти двадцать шесть лет в этом чертовом мире! Ты ни черта не представляешь, как живется, когда весь мир для тебя будто площадка октагона. Я снова и снова уверял себя, что крепко схвачу предоставленный мне шанс жить любой ценой. И где я? С ребенком и на этом чертовом ринге, потому что могу только драться! Что же тогда ты прикажешь мне делать, PARK CHANYEOL?! — Бён закашливается от того, что горло пересыхает слишком сильно, он падает на колени в приступе кашля, а после так и остается сидеть. Чанёль стоит в нескольких метрах от него, абсолютно не слыша криков толпы, которые приказывали ему: — Добей его! Пак не знал, что ему необходимо было делать. Парень оглядывает восьмиугольный ринг, который в один момент вновь превратился в клетку. Больше не было ощущения того, что это его дом, к которому тянулось сердце. Все было пугающе незнакомым, даже песок. В сливающейся однообразной панораме был только один кусок, мелькающий черным бельмом в глазах Пака, — это сидящий на коленях с опущенной головой Бён Бэкхён. Химерный омега, который превратил его жизнь в кошмар наяву. И он думал о том, что ему необходимо было сделать, но видел лишь один способ — добить. Пак подходит к Бёну и опускается на колени, думая о том, что смерть на ринге — это лучшая смерть для бойца. — Чанёль, есть вещь, которую я все-таки скажу, — произносит Бэкхён, наконец решившись. — Помнишь, ты спрашивал, что я думаю об этом мире? — Пак утвердительно кивает и Бён продолжает. — То, что нашему ребенку пришлось столкнуться именно с таким миром. Пак сжимает зубы и хватает Бёна за грудки, а после бьет наотмашь, видит, как парень падает на горячий песок. Жмурится от того, что песчинки прилипают к ранам, а пыль режет глаза, но не поднимается, а смотрит Паку глаза в глаза, словно ожидает то, что и так наступит, словно ждет свою смерть. — Прости, — произносит Чанёль одними лишь губами, опускается к Бэкхёну, замечая, как в уголках глаз собрались все непролитые химерой слезы. Пак чувствует горячее тело парня под собой, сжимает руками рубашку и бьет. Он продолжает бить, пока не замечает, что собственные руки разодраны до крови, до виднеющихся костяшек, и его собственная кровь смешивается с чужой кровью. Под радостные крики толпы парень встает с химеры, но не чувствует себя победителем. Он пинает песок ногой, поднимая столп пыли и кричит, чтобы заглушить то, что собралось в его груди за этот самый долгий бой на ринге. Ифань идет к нему навстречу, потому что клетка давно распахнулась. Ву шагает достаточно быстро, так как бой был официально завершен, но проходит мимо друга. Потому что только Ифань всё понимал как надо, никто кроме него не мог сделать всё без слов. Блондин подходит к телу Бэкхёна и забирает его с ринга под крики толпы, которые адресованы вовсе не ему, но, наверное, в жизни Бэкхёна это был самый великий бой.

_____

Спустя месяц раны на теле Чанёля практически зажили. Иногда, скорее всего лишь во сне, руки Чанёля болели, когда ему снился октагон: таким, как он запомнил его в последний раз. Чанёль не мог избавиться от навязчивого призрака того боя, криков именно той толпы, потому что такого он не испытывал ни разу. Однако времени оставалось все меньше, чтобы смириться и забыть, потому что Ифань уже позаботился о бое для друга, ведь дальше время будет играть против него и все эти мысли рано или поздно станут кошмарами, которые будут запрещать жить полноценно. — Скажи, почему с Бэкхёном произошло то, чего не должно было? Ты же все разузнал, я знаю, — произносит Пак, сидя в кресле рядом с кроватью. — Знаешь, смешивание крови в нашем мире не приветствуется именно потому, что возникают побочные эффекты, — говорит Ифань, тяжело вздыхая и скрещивая руки на груди. — Он наверняка знал, что не чистокровным химерам придется столкнуться с какими-то видовыми изменениями. — Хочешь сказать, он думал, что его пронесет? — Возможно, — отвечает Ифань. — А, может быть, его желание жить было сильнее всего остального. В любом случае, его беременность — это то, что он мог предполагать, но надеяться, что химера в нем все-таки возьмет верх. — И поэтому потащил меня в постель? — Не забывай, игры с природой сложная штука. — Когда он очнется? — спрашивает Чанёль, опуская взгляд на спокойное лицо Бэкхёна, который иногда подавал признаки жизни, но всё же пока еще не пришел в себя. Пак взял Бёна за руку, сжимая ее в своей горячей ладони. — Восстановление из-за беременности проходит сложнее. Возможно, через неделю. Возможно, уже завтра. Чанёль согласно кивнул, но все же горький ком отчего-то образовался в его горле. За этот месяц шатен успел привязаться к парню, находившемуся в не самом привлекательном состоянии по большей степени именно из-за него. Отчасти Пак понимал, что ничего нельзя было изменить: выход был только один. По законам Октагона вызвавший на поединок до последнего вдоха должен был драться на ринге до смерти и либо он победит, либо умрет сам. И если же кто-то из них не умирал, а предпочитал сдаться, то он становился рабом соперника. Те, кто вызывали на бой или принимали его, даже и не думали сдаваться, а потому зачастую умирали. Вскоре об этом нюансе практически перестали говорить, никто не хотел добровольно отдавать себя в рабство. Но Бэкхён выжил, а Чанёль не смог добить его после, как и не смог бы нанести последний удар на ринге. Паку просто повезло, что Ифань действительно слишком много знает о правилах Октагона. Чанёль жалел, что не выбрал другой путь с самого начала и не подставился вместо Бёна. С другой стороны, даже несмотря на его собственную ошибку, их ребенку, как оказалось, ничего не угрожало, потому что химерные омеги и, правда, достаточно сильные. Тем не менее, теперь у Пака появился шанс изменить ход истории, как только брюнет очнется. Он сделает это небольшими шагами. Медленно, но исправит всё до самого конца и, возможно, даже полюбит Бэкхёна.