Under the moon, under the sun

      Выложенная камнем тропинка уводит вглубь сада, где никого нет, а трава становится выше. Хьюго идет тихо, чтобы не потревожить устроившегося в этой траве Янко раньше времени. Однако цыган всё равно лениво приоткрывает один глаз — словно чует его приближение неведомо как — и в следующий миг снова будто дремлет, закинув руки за голову.       Хьюго опускается рядом, рассматривая лицо Янко — спокойное, без усмешки, без хитрого прищура. Сейчас бы наклониться да поцеловать, а потом вжать в эту траву всем телом… свежие шрамы на ладонях сразу же ноют, предупреждая о запретном.       — Рыжи-и-ий, — чуть улыбаясь, умиротворенно тянет Янко. — Чего пришел?       Хьюго фыркает, отбросив косу за плечо, и продолжает скользить взглядом по телу цыгана. По лицу в обрамлении смоляных кудрей, по мерно приподнимающейся груди в распахнутой рубахе, по животу, по крепким бедрам.       — Раз пришел, так ложись, — не открывая глаз, продолжает цыган. — Ложись-ложись, — добавляет он, словно видит удивленно вскинутые брови.       Хьюго недоверчиво смотрит на Янко, но тот лишь безмятежно улыбается. Опять, что ли курил свою трубку? Хотя её при нем нет, да и сладковатым дымом не пахнет… но кто этого цыгана разберет.       Поколебавшись, Хьюго всё-таки ложится, приминая траву, и невольно замирает, когда Янко притягивает его и, посмеиваясь, укладывает головой к себе на грудь.       — Лежи уже, горе рыжее, — почти мурлычет он сонно.       И Хьюго тоже закрывает глаза, слушая биение сердца цыгана — ровное и сильное, в противовес едва ли не рваному ритму в его собственной груди.       Он даже не замечает, как сам начинает дремать.