Я не человек

— Чертов безумец, — слова ледяными клинками вонзились в омертвевшее пространство. Этот лед, жгучий и едкий, сосредоточил в себе все то неистовое бешенство, на которое был способен Зависть. Он яростно смотрел в глаза Отцу. Тот с толикой любопытства приподнял подбородок. Тишина окутала их, и только прерывистое дыхание гомункула придавало ей реальности. Тихий стук густых капель о зарытый в пыли пол размеренно расходился по округе, точно тиканье. Только вот до какой беды раздавался отсчет, было неясно. Создателя было сложно удивить. Нет… Его было невозможно удивить, но Энви это удалось. Раз за разом, узнавая об очередном плане Отца, гомункул лишь холодно улыбался в предвкушении, уходил и не возвращался до тех пор, пока все не будет исполнено до самой последней мелочи. Зависть пусть и был вздорным, но не имел привычки кусать кормящую руку. Особой нужды в этом прежде и не было: казалось, одно поручение за другим нравилось ему все больше и больше, принося удвоенную порцию удовольствия. Отец знал: никто больше не был способен иметь большей тяги к убийству и людским мукам, никто так не сходил с ума по человеческим страданиям. Старик не сомневался, что, выслушав его, Энви придет в восторг от уделенной чести – возможности столь скоро и столь изощренно поквитаться с самой раздражающей в стране персоной. Был уверен, что она только придаст сил и разгоряченности… Но ответом были лишь омерзение и отречение. Первый раз за сотни лет он не получил поддержки от одного из вернейших отпрысков. Это почти что задевало. Это погрузило Создателя в тягучие волны расчетов, предостережений, что едва не граничили с – недопустимыми – сомнениями. Зависть все и стоял так, смешивая в себе возмущение и остервенение, словно ему предложили добровольно вытащить из собственной груди философский камень и уничтожить его. Худое понурое лицо пронизывали дорожки темной крови, бьющей изо рта и гневно сощуренных глаз.

Невозможно не поплатиться за то, что ты позволяешь себе слишком много.

— Я не буду этого делать! — протер сквозь зубы Зависть, отвернулся и сорвался с места, намереваясь оказаться как можно дальше отсюда. Тяжелые шаги заставляли бетон под ногами расходиться в трещинах. Его сжатые кулаки и напряженные, чуть согнутые в локтях жилистые руки то и дело раскачивались, подобно маятникам. — Энви, — как-никак, а Отец не переставал быть ему Отцом. Один лишь его голос немедленно приковал к земле и вбил в голову красочное представление о последствиях в случае непослушания. — Нет, — твердо. — Это не просьба и не предложение. — Поразмысли-ка еще разок! — с вызовом прокричал рассвирепевший гомункул. — Ну же, одумайся, одумайся!.. Это!.. Это невозможно… Все мышцы на лице Энви застыли в напряжении, и по ним начали разбегаться бесконтрольные мелкие судороги. — Когда-то люди думали, что невозможен и человек с камнем вместо сердца, — ответил ему старик. Гомункул махом оглянулся, сдерживаясь от излишнего. Длинные волосы подрагивали, точно острые змеиные хвосты, плечи тряслись, словно Энви продрог до глубины того самого камня, без которого его существование было бы невозможным. — Я не человек, — он зазвучал низко. — Не человек. — Вот и сделай его таким же. — И вправду хочешь, чтобы он уподобился нам?.. Ты в своем уме? — Зависть стиснул руками голову, не способный поверить в услышанное. — Это… — Ты сделаешь, — докончил Отец. Он не станет уговаривать, не станет повторять. Он по обыкновению будет ждать возвращения своего отпрыска, в очередной раз исполнившего его волю. Ничего более. Сильнее сгорбившись и в последний раз агрессивно рыкнув, Энви исчез. Фигура, сидящая на троне, осталась неподвижна, подобно изваянию. На подлокотнике, рядом с широкой сухой ладонью Отца, покоился философский камень. Кровавый блеск разбавлял собой бесцветные тона подземелья. Камень ждал. Ждал своего пробуждения.

***

Сутки он без остановок бродил по туннелям, пронизывающим Аместрис на глубине. По крайней мере, так казалось — в этих стенах для всякого утратит свою значимость время. Тем более для гомункула, для которого его и вовсе не существовало. Коридор представлялся Зависти его собственным разумом — таким же пустым и бесконечным. Он за это время исчерпал себя. Был готов затеять войну с самим собой. Он ничего не понимал, он жаждал понять, он ни за что бы не согласился понять… Как же раздражает. О чем думал этот выживший из ума старик? Как такое могло прийти ему в голову? Напряжение не покидало ни на секунду, жужжанием расходясь от костей к мышцам, от мышц — к немеющей коже. Голоса, в изнывающем сознании ни на секунду не замолкали: — Из этого ничего не выйдет, — рьяно воскликнул Энви вместо того, чтобы по-привычному рассмеяться. — Он просто подохнет! — Человек способен принять и освоить силу камня. Жадность и Гнев — тому подтверждение, — парировал Отец медлительно и равнодушно. — Мальчишка выдержит. — Это не имеет смысла! — Зависть оглушал сам себя, но не прекращал протестовать со всем возможным и невозможным рвением. Его кулак впечатался в стену. — Он и так… — Слишком опасен. Слишком многого хочет и на многое способен. И ты, как никто другой, это осознаешь. Энви трясло. «Осознать не значит принять». — Ты слышал Грида и видел, что стало с Глаттони после одного-единственного сражения с ними. Это все не ложь, это все исходы наших неудач. А я их больше не потерплю. — Трусы, — грозно напомнил Энви. Это для него было исчерпывающим фактом, аксиомой, объясняющей все на свете. — Нет, — давяще ответил Создатель. — Гомункулы не боятся людей. Они не умеют. — Как же! При чем тут гомункулы? Этот проклятый принц! Все он! — бессвязно гнул свое Зависть. — А я с самого начала тебе говорил, что ничего толкового из этого не выйдет! Да разве ты, сумасшедший, слушал меня?! Люди не достойны ни камня, ни свободы, ни тем более власти! Этот Линг Яо… Этот Грид… Твоя ошибка! Он испоганил Жадность, он, он… — гомункул во все глаза уставился на Отца. Мерзкая, дикая усмешка. — А… Ясно… Ясно! Неужели наш Папочка так сильно вцепился в свое «могущество», что даже боится принять факт создания чего-то столь жалкого и ничто… — Довольно, — багровая вспышка полыхнула перед глазами. Гомункула сотрясло, как если бы электрические разряды прошили каждую клетку в его искусственном теле. Все внутри запульсировало, раздуваясь и тут же сжимаясь до невообразимых размеров. Органы лопались, как мыльные пузыри; нервы рвались, как нитки. Энви рухнул на колени — руки сами собой отчаянно схватились за горло, словно жидкий металлический сплав растекался по глотке. На языке проступил разъедающий живые ткани кислотный привкус. Зависть не сразу понял, чем замылило все вокруг – кровавыми слезами, опалившими скулы. Он захлебывался собственной яростью — так пожелал его Отец. Безумие. Безумие. Безумие. Это, казалось, никогда не прекратится, и Энви обречен на вечность наедине с кричащими душами, адской смесью бурлящими в его «сердце». У них у всех была лишь одна мечта — разорвать, расплавить, раскрошить плоть гомункула, высвободившись из оков-сосудов. Ведь они были пленниками, помещенными в бессмертное тело и питавшими его сотни лет, и ничто не мешало Создателю использовать их разъяренную тягу к свободе – как обычное средство усмирения. Он, стоило только столкнуться с очередным докучливым капризом, напоминал своим детям, кто они такие на самом деле. А точнее — что они такое. Вдоль растянувшегося вдаль ряда бледных фонарей змеей проползала тень, чрез которую проглядывали десятки крупных всевидящих глаз. Змея эта тянулась вслед за гомункулом, живущим сейчас все еще там, в том часе, когда ему не посчастливилось узнать о новом задании. Он впервые не замечал, что его преследуют… Миг — все провалилось в неподвижное выжидающее молчание. Зависть ненавидел это. Сейчас уже все ненавидел. Слова старика проявлялись как на фотопленке. Его монотонное спокойствие и хладнокровие были оглушающими. — Стальной теперича слишком нестабилен и своенравен… Напоминает мне тебя в юности. — Замо!.. — гомункул прожевал остатки слова, опасаясь нового приступа. — Я не человек… Отец пристально посмотрел на Зависть. Его нисколько не смущало истекающее кровью, изнывающее от разрывающей боли существо, каким сейчас предстал его «сын». — А я и не приближаю тебя к людям, — сказал он. — Я приближаю его к гомункулам. Не было ничего омерзительнее вида собственной крови. Не было ничего омерзительнее таких слов. Все выводило Энви из себя, наполняя непередаваемым желанием сжать всю чертову планету в мятый комок, подобно тонкому листу бумаги, и запустить ее в бесконечную небесную пустошь… — Единственный способ контролировать врага — сделать его своим союзником. Эдвард Элрик больше не поддается твоим манипуляциям и уж тем более отныне не сможет попасть под влияние прежней Ласт, — Энви передернуло, стоило только услышать это имя. Он опустил голову, обреченно упираясь взглядом в пол. — Он… ценная жертва. Он видел Врата. Нельзя, чтобы… — Это не имеет значения. Его душу можно будет обменять обратно. — Невозможно! — Возможно, — кивнул старик. — Именно так он и собирается вернуть брату тело. Человеческие жизни ничтожны, с ними можно многократно проводить сколько угодно манипуляций. Сколько ни играй с душами, их обладатели даже не будут об этом знать. Все, что требует Истина — плата. Ей нет дела до морали. Энви это прекрасно знал. По этой причине он и не мог сдержать смеха, оказываясь в толпе, которой было суждено однажды стать очередным кровавым камнем. Сейчас он не хотел верить. То, в чем был уверен его Создатель, никогда не подвергалось сомнению. Но сейчас… соглашаться с ним казалось совершенно немыслимым. Принять правду всегда было для Зависти немыслимо. Об Истине, о людях, о самом себе — все хотелось отчаянно отвергать и высмеивать, даже если это было самой обыкновенной скудной действительностью, не поддающейся сомнению. Это было полноправной частью его существования. Такова зависть: невозможно принять то, что уже есть, невозможно оставить это на уровне столь близкой и безусловной реальности, которая способна тебя коснуться, унизить. Хочется опустить, оклеветать, уничтожить, но никак не позволить этому существовать размеренно и покойно. Существовать наравне с тобой. — Он обретет новое тело… и память, — продолжал Отец. Гомункул дернул головой, смахнул упавшие на лицо волосы и вымученно ухмыльнулся. — Неужто хочешь, чтобы я… — Приспособил его, — наспех подтвердил старик. Энви подверг риску все, что только имел. Он ощущал холод подбирающейся кончины в случае, если Отца в его словах что-то не устроит. А его не устроит. Но что? Что могло остановить его? Энви отказывался бояться. Никто, даже Создатель, не заслужил его страха, какую бы власть тот ни имел: жрецам неподвластно прервать бурю, ведь они лишь посланники бога… Которым Отец пока что не являлся. — Чертов безумец… Он наткнулся на тупик. Глухая серая стена смотрела на гомункула, бестолково стоящего на месте и мало что различающего сквозь полузакрытые веки. Он испустил тяжелый вздох, сделал еще пару шагов и приник лопатками к опоре, соскальзывая на пол. Его выдернули из рамок привычного понимания. Зависть — от этого было не деться — понимал, что дело не столько в глупости Отца, сколько в его собственной. Именно у него больше не выходило влиять на Стального алхимика. А вот Стальному на него — сполна… Живая темнота забурлила впереди, словно скрываясь от него в толще теней. Зоркий глаз уловил это еле заметное движение. — Тц… — почти выплюнул Энви. — Проваливай, Прайд. Никто не отозвался. Не шелохнулась ни одна пылинка в этом гнетущем и обволакивающем внутренней пустотой месте. — Да чтоб тебя! Так любишь глумиться, да, тварь бестелая? Проваливай! — ложная тень дрогнула и беззвучно сползла со стены, не оставив и следа. Страж туннеля покинул его, но Энви будто слышал вдалеке насмешливые ноты, пущенные вникуда… В Зависти боролись ревность к существу недоступному и существу собственному. И то и то ни за что не хотелось терять. Он уж словил себя на мысли, что сейчас мало чем отличается от Грида, испытывающего нескончаемою жажду ко всему… Зависть поник. Что ему остается? Несмотря ни на что, логика в затее Отца прослеживалась достаточно четко. Как всегда, она была одновременно и сумасшедшей, и гениальной. И Энви без вопросов исполнил бы поручение, не коснись оно напрямую одного чересчур амбициозного малолетнего идиота… Выпавший гомункулу шанс был до опасения удачен.

Мы способны возрадоваться настолько, что начинаем бояться.

— Это воля Отца, — бормотал Зависть, пока бесцельно плутал в гуще собственного томления. — Или моя?.. «Отца. Он сам так решил. Он избрал меня для этого. Я здесь ни при чем». Кулаки снова крепли, костяшки пальцев бледнели. Сквозь стиснутые зубы изредка пробивался воздух, выскакивающий из оледеневших легких. «Ни при чем…»

***

Месяц спустя.

Гомункул стоял перед троном, бессильно уронив голову. — Хочешь что-то мне сказать? — всего одна фраза – как сотня ударов. Энви поднял взгляд. Болезненные тени впитались в пыльно-серые белки его глаз, скрывая собой что-то. В каждом выдохе звучала усталость, в каждом немом движении тонких губ — попытка собрать мысль воедино. Это Эдвард Элрик не смог бы. А Зависть не смеет отступать, предавая сомнению собственную силу. Он не может позволить себе окончательно уподобиться Гриду и Глаттони — проявить себя бесхребетным жалким существом, пораженным эмоциями. Остальные гомункулы, исключая Лень, выстроились в ряд за спиной Энви. Они явно были поглощены нехорошим любопытством и скрываемым трепетом, словно до этого заключили пари на то, как поведет себя их брат. Зависть всегда был скрытен: болтал много, но никогда не преодолевал какой-то особенной, давно обозначенной грани. Оттого всякий раз у каждого из — теперь уже пятерых — гомункулов были свои догадки насчет последующих решений самого непредсказуемого члена «семьи». Но каждый оставлял их при себе. И только лишь Создателю, казалось, было известно все и всегда. — Философский камень, — произнес Энви. — Дай мне его. Если бы Отец был способен улыбаться, он бы это сделал. Если бы гомункулы имели право заговорить, их шепот начал бы разъедать воздух, но они даже не взглянули друг на друга. Отчего-то Энви, сжимая его в ладони, впервые решил, что смерти людей для создания этого камня не были оправданы. Потому что он предназначался для определенного человека. Гомункул всматривался в него, как в собственное отражение, и вслушивался, как в проклятье. Камень был горячим, живым и, казалось, готовым самовольно выскочить из рук… Ведь его час настал. — Уходите. Все до единого, — обернувшись к собратьям. — И не возвращайтесь до рассвета. Но никто и двинуться не успел, в то время как Зависть поспешно ступил во тьму и растворился в ней. Создатель смотрел ему вслед. Только сейчас тот сумел разгадать нечто, поселившееся в неровном, сокрытом в тенях блеске глаз «сына». То была абсолютная решимость, с которой гомункул делал то же, что и всегда, — убивал.