Я не человек

Тогда была вьюга. Бушующая, своенравная — но и она не осилила надвигающиеся мутные сумерки, и постепенно весь город поддавался натиску тихого, но настойчивого зимнего вечера. Переулки Централа были залиты снежным туманом, царапающим щеки. Он совсем не был похож на тот, что витал призрачной скатертью над полями во время коротких осенних рассветов в Ризенбурге, наполняя влажные луга согревающим умиротворением, — нет, этот туман, держась неподвижным столпом с виду, жил изнутри, ю без разбору бросаясь на каждого, кто посмел бы в него вступить… — Брат, — создавалось впечатление, что зов исходил за добрую сотню метров, настолько была плотна снежная стена между младшим и старшим Элриками. — Братик, не торопись ты так! Поворот за поворотом. Узкие щели между тянущимися ввысь стенами зданий. Ворчание редких прохожих, слышимое сквозь крупицы, что агрессивно мечутся вокруг. Шаги Эдварда были очень, даже слишком спешными. Если бы он видел дальше своего носа, он бы бежал. Если бы не проваливался в снег и не имел на хвосте более медлительного, «утяжеленного» доспехами брата, — тем более. Алхимик был подобен ищейке, напавшей на след. Будь сейчас чистый прозрачный воздух да ясно небо, он бы все так же ничего вокруг себя не воспринимал, жадно хватаясь за образы в голове. Разум сосредоточился где-то на границе сознания — Эд держал путь, с которого боялся сбиться. Мерещилось, что все усвоенные им знания временны, что в момент очень скорый кто-то сотрет Стальному память, — и он уже никогда не поймет, куда должна была привести эта дорога… — Эд! — нервозность Ала была некстати, если учитывать, куда так рвался старший брат. Пропитанная энтузиазмом самоуверенность поглотила, и мысль остановиться и поговорить с Альфонсом, успокоив его и все объяснив досконально и честно, сгинула — не хотелось, и все тут. Не до него сейчас. Лишние разговоры бы только отвлекли, сбили с той еле заметно нарисованной в уме тропинки, по которой юноша ступал очень осторожно, боясь ее потревожить и нарушить связь с какой-то особой, только ему ясной целью. Какое-то время Стальной алхимик так и петлял по тощим улочкам, силясь удержать слетающий с головы капюшон, и различал только шелест падающей с неба седой пыли. Полностью охваченный мыслями о мире, юноша был полностью от него обособлен. Он никак не улавливал живости города, мысленно и физически с удивительной быстротой отдалялся сейчас от тех, кого так яростно стремился защитить. Не задумываясь, он по обыкновению снова попал в петлю парадокса: для спасения людей нужно все что угодно, кроме них самих. Подобный вывод был неизбежен для человека с таким складом ума, как у Эдварда Элрика. Те, кто являются его главной целью, предстают еще и главным препятствием, потому что люди полны сомнений и противоречий, и, даже когда дело касается вопроса об их собственным благополучии, они все никак не могут решиться на что-то твердо и основательно. Но Стальной точно знал, какого исхода не хочет для общества, но какого жаждет — для себя самого. Поэтому он всегда думал помногу, усердно, живо, но в одиночестве. Он, погружаясь в размышления, не советовался даже с Альфонсом, доверяя лишь собственному опыту, интуиции и изредка книгам. Он по много часов мог сидеть, смотря в одну точку, и добывать из твердой породы информации лишь тот самородок, который являлся ключом к пониманию. Алхимик в такие моменты был ярким примером сосредоточенности, упорства, способности использовать весь свой ум на полную, он был даже спокоен, будто утрачивая на время всю свою неусидчивость и энергичность. Эд краешком сознания был счастлив, что его вечно опасливый брат наконец умолк. Порывистый скрежет доспехов тоже перестал нервировать… Как будто за Эдом больше никто не следовал. Не успел он спохватиться этой мыслью, Альфонс напомнил о себе: — Нам долго еще идти? — его голос прорывался сквозь лай ветра. — Нет, — отозвался уже остывший от бесконечных расспросов алхимик, пытаясь перекрикнуть буйную природу. Он спокойно оглянулся, разбирая высокий широкоплечий силуэт: младший неизменно следовал за ним. — Ты ведь помнишь, как дойти до логова Отца? Багровые огоньки в глазницах шлема дрогнули. Если бы это было возможно, Элрик-младший мигом бы побледнел. — Так мы туда идем?! — но смог выдавить только это. — Конечно, — Эд кивнул старательно, чтобы брат смог разобрать жест в поглотившем их белесом беспокойном облаке. — И даже не вздумай меня отговаривать. Молчание было недолгим, но вмещало в себя достаточно. Возмущение, выжидание, раздражение, боязливость, смирение — все успело побывать в нем, сделаться им. — Не буду, — огорченно послышалось сзади. — Я не так уж и глуп, чтобы делать настолько бесполезные вещи. Стальной ухмыльнулся. — Так помнишь? — Помню… Эти братья действительно были особенными. Их образ жизни наполнил множеством инстинктов и подсознательных ощущений. Были случаи, когда они оба в момент понимали, что время пришло. Их цель как бы подталкивала и намекала, что пора приблизиться к ней еще на несколько шагов; и они считали эти подсознательные толчки своеобразным зовом судьбы, знаком, пропустить который означало необратимо сбиться с пути. И этот раз был одним из таких. Эд уже рвался вперед, и в каждом его твердом и широком шаге, продавливающем жесткий снег, читалась небывалая решимость. Какие бы подозрения ни касались его сейчас, мысль повернуть назад в любом случае показалась бы фантастической.

Когда мы ослеплены одной только иллюзией, мы не видим и тысячи намеков на истину.

Белизна отступила, ее сменил зыбучий пепельный мрак. Мальчик-доспех перегнал брата и, приняв на себя роль проводника, вел его по просторным туннелям. Эд знал, что тот хорошо помнил дорогу: пока он «отрывался» в желудке Глаттони, сам гомункул и Ал как раз пробирались где-то в этой зоне подземелья. — Что-то я не вижу химер, — с подозрением шепнул Стальной. — Разве их тут быть не должно? — Ты прав, — задумчиво протянул младший. — Только вот… Обжорство в тот раз отогнал их от меня. Может, поэтому? Эдварду ничего не оставалось, кроме как пожать плечами. Нет лишних проблем — и хорошо. Просто отлично. Всю оставшуюся дорогу они преодолевали молча, опасливо. Это была чужая территория. И здесь до дрожи навязчиво веяло смертью: возможной гибелью даже не двух незваных гостей, а чего-то гораздо, гораздо большего, приводящего в сжимающий сердце ужас… Здесь веяло будущей гибелью населения целой страны. Как только в Бриггсе братья Элрики и генерал-лейтенант Армстронг столкнулись с неведанным доныне монстром и обнаружили туннель, как только стало известно, что весь Аместрис опоясан кругом и содержит в себе формулу, необходимую для глобальной человеческой трансмутации, Эд тут же ринулся обратно в Централ, преисполненный желания разобраться со всем в самом эпицентре событий. Он не мог и дальше сторониться того, что однажды по-настоящему его испугало, не мог надолго выпускать из виду Отца, не мог остановиться из-за одной только единичной угрозы для жизни Уинри, способной связать его по рукам и ногам. Он не выносил этого — видеть, с каким умиротворением фюрер дожидается исполнения плана своего создателя и какой-то парой фраз вынуждает его, Стального, так же мирно наблюдать и дожидаться вместе с ним. Нет, невозможно. Надо было искать способ, свой способ все предотвратить. Ведь что толку сломя голову гнаться за той девчонкой, способной совершать преобразования на расстоянии? Паника миновала, и полагаться на малолетнюю чужестранку он находил теперь самым иррациональным решением из всех, что когда-либо могло взбрести ему в голову, — слишком велик был риск того, что Отец уже понял, как подавлять вдобавок и ее алхимию. Нельзя было так рисковать, полагаясь на обычный случай. Нельзя было, и эта вынужденность, беспрестанные мысленные поиски другого выхода не могли оставить с Эдварде своего следа: юноша видел, как беспокоится Альфонс, как ему все больше и больше не нравится каждый его шаг, кажущийся больно уж необдуманными. Видел, как младший борется с собой и сдерживается от жалоб. Уколы совести чувствовались все чаще: он, алхимик, ученый, был слишком одержим своей целью и заставлял своего младшего брата верить в него… просто так. Слепо верить. И Ал верил. Они ведь оба все понимали: времени оставалось катастрофически мало. Все факты наводили на то, что подготовка Аместриса выходила на финальный этап… Как же стыдно за себя. Но Стальной знал: это окупится. Не для того он столько работал, чтобы брат однажды разочаровался в нем не только как в ученом, но и как в человеке. Понимание того, что эти подземные ходы создавались годами, пока Эд резвился с братом и друзьями на мирных полях Ризенбурга, покрывало его душу болезненными царапинами, тянущимися к самым дорогим воспоминаниям из детства. В холод швыряло от осознания: не сделай он в прошлом хотя бы шага по уготовленному ему пути, сверни хотя бы раз не в ту сторону — он бы нисколько не ведал ни о всем, что творится в армии, ни о гомункулах, ни об Отце. Строил бы себе планы на будущее, которое однажды утонуло бы вместе с Элриком в потоке энергии — в философском камне… А что это, уготовленный путь? Если бы не умерла его мать, если бы Эд не решил ее вернуть, если бы не лишил брата тела, если бы сам не остался калекой, если бы не уничтожил родной дом, если бы не нацепил на себя стальные оковы, если бы не стал свиделетем того, как быстро и необратимо порой рушатся судьбы, если бы не стал причиной гибели десятков невинных людей, если бы… Это, да? Это то, что буквально подводило Эдварда к спасению себя и всех, кто ему дорог? Это и есть цена? Разве существует мысль, что страшнее этой? — Это здесь, братик, — Альфонс напомнил о своем существовании. Его тон показался таким… железным. Нотки детского беспокойства, казалось, поддались стуже и окончательно затвердели. Это место было покинутым. Ни души… Хотя Эдвард поспешил себя поправить: даже если собрать здесь всех чертовых гомункулов и их скорченного возрастом предводителя с рожей-кирпичом, ни о каких душах и даже их подобиях все равно бы речь не шла. Стальной переступил через груду заржавевших балок и труб и принялся осматриваться. Воспоминания заметались перед глазами: вот там, около зловещего, напичканного странными трубками трона, возвышался тот бородатый хмырь — точная копия его с Альфонсом папаши. Юноша повернул голову: та девчонка с черно-белой кошкой и Шрам явились с той стороны… А оттуда ныне исчезнувший Линг Яо, схваченный Завистью, глядел на алхимика полным уверенности взглядом, готовый придать себя кровавому камню. Элрик-старший до сих пор помнил ту полуулыбку принца — та была до раздражающего уверенной и… прощальной? Нет. По-прежнему была жива надежда, что Жадность долго не продержится в новом теле. Возможно — о, нет! — определенно Линг борется за свою свободу. В конце концов, он законный наследник императора, а значит, борьба за власть — у него в крови, пусть даже обуздать придется страшную, бушующую, подобно урагану, силу, какая обрушается на человека вместе с сущностью гомункула, тем более такого настырного, как Грид… Впрочем, откуда Эду знать, что в самом деле произошло тогда с принцем и что это вообще такое — принять камень? До сих пор звучит как фантастика, однако ж юноша умел принимать реальность: жизнь не поскупилась на события, заставившие его научиться. Он был полон догадок, чем являл собой этот процесс, но ведь то было не более чем теорией, а пустых предположений Стальному всегда было мало. Было наверняка известно лишь одно: это нестерпимо больно. Эдвард снял промокшие до нитки перчатки, распихал их по вмиг потяжелевшим карманам и закатал рукава плаща. Один локоть неприятно зачесался, другой скрипнул и заныл, оба — от излишней влаги. Капюшон из-за свирепого ветра тоже нисколько не помог: слипшийся мех и набухшую косу пришлось выжимать. Челка начала противно виться и липкими ошметками сползла на лицо, и юноша с унылой миной убрал их за уши. Ох, как он не любил укладывать так волосы: каждый раз это приводило к неизбежному сходству с Хоэнхаймом, вспоминать о котором теперь было еще опаснее для нервной системы, чем прежде. — Будь осторожен, Ал, — предупредил Стальной. — Они могут быть здесь… Где угодно. — И кем угодно, да?.. Братик, — шаги алхимика прервались так же резко, как и размышления. Он обернулся. Пьянящая густая мгла наконец-то обрела четкость — ничто так не отрезвляло, как нахальная улыбка гомункула. Она всегда была плохим знаком. Она всегда пророчила боль. Всегда пробуждала жестокость в милосердной душе… — Где мой брат? — пропечатал алхимик, не спуская глаз с фигуры, наполовину изрезанной границей света и тени. Воображение все еще вычерчивало на невидимом угловатом лице засевший в памяти оскал. Оскал монстра. — Какой брат? — отозвалась темнота. — Ты пришел сюда один. Хлопок. Воздух прожег сотрясающий поток энергии — алхимик был уже вооружен. — Отвечай! — Эдвард не намеревался тратить ни капли терпения. — Если ты посмеешь хоть пальцем его тронуть, я!.. — голос оборвался с той же резкостью, с какой пытаются оборвать руками грубую нить за неимением ножниц. Рассудок действовал, не синхронизируясь со взрывными порывами сердца, оттого и простота ситуации оказалась на виду не сразу… Ловушка. Гомункул специально выжидал, пока до мальчишки дойдет — и когда наконец заметил знакомое растерянное выражение, негромкий довольный смех поразил Стального не хуже пули, всаженной в лоб. — Что бы тебя сюда ни привело, ты настолько одержим этим, что не отличаешь своего драгоценного братца от врага, — Зависть сделал шаг вперед, позволяя скудному свету охватить себя целиком. — И после такого снова будешь пытаться доказать мне, что люди не идиоты? Стальной сжал челюсти: явно был не из тех, кто пропускал унижение мимо ушей. — Я не прав, Эдвард Элрик? — словно оценивая товар, Энви неторопливо обходил Эда по кругу. Тот не смел позволить подобраться к себе со спины. От всегда разутых ног на пыльной поверхности оставались четкие следы. Татуировка Уробороса, что темнела на лишенной цвета коже, подвижной точкой задела взгляд. Еще будучи ребенком, Эдвард много читал об этом символе. Он, как и любой алхимик, поначалу видел в нем нечто возвышенное, могущественное, древнее, как сама Вселенная. Раскрывая для себя его смысл, юноша восхищался силой вечности, поражался масштабами космоса и принимал цикличность, главенствующую в бессмертной природе. Змей, кусающий себя за хвост, замыкал собой круг, не позволяя бушующему хаосу вырваться и завладеть миром… А гомункулы сами собой и являли этот хаос. Уж в этом Эдвард не сомневался. Кольцо, сформированное змеем, и круг-формула, необходимый для любого, даже самого простого преобразования, — все состояло между собой в тесной связи и имело единое начало, потому Уроборос и считался основой, на которой строился Закон равноценного обмена — то есть того, что двигало Стальным алхимиком, что прокладывало ему дорогу в будущее… Теперь же печать бесконечности стала печатью смерти, выведенной кровью убитых гомункулами людей. У юноши вплоть до беспамятства не укладывалось в голове, как эти существа, жестокие и всей своей сутью неверные, противоречащие любому из законов природы и логики, могли быть хоть как-то связаны с его жизнью, с его поступками и, главное, целями… Что важнее, Эдвард точно помнил, что выходил из штаба с Алом. С настоящим Алом. Тем самым, что предостерегал его насчет неподготовленных протезов и воспаления легких вследствие переутомления и погодных условий. Гомункулы такими речами не бросаются; они продумывают ходы наперед, делая это и за себя, и за других, было у них такое свойство, но… Сейчас уверенность Эда в обратном была крепка, как никогда. Это был тот самый Альфонс, так куда же он пропал?.. Не мог же он… Намеренно оставить алхимика с этим чудовищем?.. «Он бы даже под предлогом смерти не сделал этого, — вразумил себя юноша, рефлекторно прикусив щеку изнутри, дабы больше не допускать абсурдных мыслей, и продолжил гадать: — Схватили и заставили силой? Или… Перехватили? Разделили? Что им надо? он в безопасности? Когда мы успели разминуться?.. Метель?» Туманная, жгучая, по-тихому агрессивная метель, будто восставшая против человека, который осмелился ворваться в ее владения, противостоять ей, прорываться сквозь зверские потоки бушующего ветра… Возможно ли? Да… Эдвард и не находил, в чем усомниться. Зима. Своенравная и угрюмая, она пребывала явно не на стороне Стального алхимика. И этим кое-кому удалось воспользоваться… Эд заострил бдительность, уловив посторонний шум со стороны гомункула. — Что тебе надо? — Ха? Что за вопросы? — Энви склонил голову набок. — Это тебе что здесь надо, малявка? Псина снова что-то вынюхивает даже после того, как ее одернули за поводок? Разве Расс не дал тебе понять, что лезть не в свое дело — не самая лучшая идея? — Фюрер обычный гомункул, — Зависть взъерошенно уставился на алхимика: тот передразнивал его слова, небрежно брошенные в Ложных Вратах. А Стальной ведь и не догадывался, куда надавил. Да еще как, в самую болевую точку… После той на удивление длинной ночи с Энви много чего произошло. Его существо испытало множество метаморфоз, обзавелось лишним грузом сомнений и испуга, сравнимого с испугом знатной особы перед грязным нищим, тянущим к ней свои черные пальцы. Некое противоречие начало созревать в Зависти с того самого момента, и сейчас, кажется, оно уже смогло добраться до центра равновесия в взволнованном сознании и сместить его. По мыслям гомункула прошла отвлекающая рябь, но он не подал виду. — Обычный гомункул? Говоришь так, будто это плохо, — Зависть с увлеченной усмешкой взобрался на подлокотник трона, упираясь в него ладонями. — А можешь представить, что приключится, стань ты таким же, как и мы?.. — Гадость, — не раздумывая. Гомункул рассеянно прищурился. «Как грубо… И смешно». — С чего бы? — невинно начал Энви. — Ты непобедим. Ты вечен. Тебя не ослабляют ни голод, ни жажда. Ты видишь все слабые стороны смертных. Ты способен управлять целым государством, можешь одним движением руки разжигать или пресекать войны и ровнять с землей целые города, а никто и не подумает на тебя. А если даже и подумает, то что? Ха… Вы, люди, любите исполнять чужую волю, и для этого не требуется порой или нужного слова шепнуть, или лезвие поглубже в глотку вдавить. Вовсе нет! Вы сами рады… — Неужели? — прохрипел Эд. Нехорошая улыбка проступила на его губах. — Что толку с твоей хваленой «вечности»? Для существа, не способного умереть, и смерть может показаться Раем. Наши «слабые» стороны тогда обратятся в «сильные», потому что так или иначе наша человеческая жизнь ведет нас к смерти. — Пожалуй, ты прав, — гомункул едко улыбнулся. — В том, что вы так легко умираете, действительно ужасно много плюсов. Эдвард сморщил нос в отвращении. — Смерть показаться Раем… — увлеченно повторил Энви. — Невиданная глупость. Нам не может ничего «показаться». Мы лишены сомнений. И знаем вас как облупленных, потому что видели сотни, тысячи сотен таких же… — И именно поэтому вы в тупике, — порывисто оборвал алхимик. В конечном счете что вы можете, кроме как просто «видеть»? Быть бессмертным — это не иметь ни прошлого, ни будущего. Просто смотреть на то, как пролетают века, и не иметь, в сущности, ни секунды в распоряжении. — Хах, это почему? — увлеченно вскинулся Энви. Больно хорошо было слышно, как опасно меняется голос Стального. — Потому что невозможно по-настоящему ценить то, что у тебя и без того в обилии. Вы в тупике, — повторил он, будто вдавливая в Энви слова. — Мы, «слабые» люди, всегда умели использовать время, потому что были ограничены в нем; мы верили, что окажемся способны оставить на земле след, который никогда не сотрется, и это всегда придавало сил стремиться к лучшей жизни. А вы лишены веры. Вы не оставляете своих следов и сметаете чужие, прикрываете свою дикость сомнительной «задачей»; вы лишены стремления как такового и можете только прерывать жизнь. Вы, гомункулы, можете только разрушать, потому что были созданы врагом созидания. И раз уж вы бездушны и «вечны», вас ничего не ждет. Дальнейшее развитие уж тем более не светит. Вы, по сути, — разочарованно добавил алхимик, — всего лишены… — Мы не нуждаемся в развитии, — сухо ответил Зависть. — Мы совершенны. Эдвард горько рассмеялся и особо поглядел на него: «Сам-то себе веришь?» Гомункул не мог мысленно оправиться, чувствуя, как в воздухе разрастается невидимое ядовитое облако — жалость к нему. — Конечно… Как же совершенен тот, кто способен испытывать одну лишь зависть, — на Стального смотрели так, будто хотели выколоть ему глаза силой мысли. — Желать только чужое, уничтожать это, ничего не создавать или не отдавать взамен… Ты просто паразит, Энви. Совершенный паразит. Гомункул встал. Через его горло уже начинал проталкиваться гневный рык. Эдвард Элрик, к сожалению, был хорош во всем. Даже в умении вывести из себя. Но к сражению они не приступали. Знали, что это бесполезно. В эту минуту оба находились будто за кулисами жизни, бушевавшей там, наверху, — а сейчас давила пустая тьма вместо посторонних глаз. Алхимик не был сцеплен обязанностью кого-то защитить, а гомункул — отыскать, одурить или устранить. Именно такие роли они играли друг перед другом — злодей, пускающий надоедливые эпиграммы из тени, и герой, на стороне которого внезапно оказалось больно много глупцов, отдающих бликами и рассеивающих эту тень. Настоящая же темнота подавляла все это: по сравнению с ее могуществом и непоколебимостью ненужным и блеклым казалось все, что создал человек в мире и собственной душе. Все, что подстегивало их беспрестанно враждовать, сейчас было ничем — завернутой в мглу пустышкой. Эдвард был уверен, что его не тронут: ценные жертвы неприкосновенны, то есть относительно неприкосновенны — в той степени, в какой можно быть уверенным в возможности выбраться отсюда живым. Что ж, его мысли были оправданны. Однако у Энви имелась и своя правда: сейчас никакое оружие не было для гомункула страшнее, чем ненависть к нему Стального алхимика. Эта ненависть калечила, сдавливала, она была материальна. Зависть теперь беспрестанно ее осязал. Он поражался, как этот коротышка мог томить ее в себе в таких количествах и при этом сохранять рассудок. — Тебе ли рассказывать мне о тупиковом существовании? — съязвил Зависть. — Взгляни-ка лучше на себя… Сделать смыслом своей жизни то, с чем борешься. Я повидал достаточно, но не знаю ничего глупее! Сосредоточенное лицо алхимика обратилось в непонимающую гримасу. — О чем ты? — еле слышно, более рефлекторно спросил он. «Что-то по тебе не видно, что ты рвешься услышать ответ… Очень хорошо. Тогда я просто обязан сказать». — Не притворяйся. Ты и сам это давно понял, — Энви сделал шаг вперед и завел руки за спину. — Вы с братом хотите вернуть свои прежние тела. Очень хотите, сильнее всего на свете. Снова ощущать себя полноценными, избавиться от следов совершенного вами греха. А для этого… — гомункул преобразовал свою руку в клинок и одним отточенным махом рассек себе грудь. Краткий, приглушенный свист от взмаха лезвием. Металл проник глубоко, плоть разошлась моментально, но Энви даже не шелохнулся. Из диагонали разреза хлынула густая кровь, впитываясь в изорванные куски ткани. Эдвард, ошало замерший, не отрывал глаз от кровавого камня, заключенного в клетку из ребер. Однажды он уже это видел. Тогда, среди вечной тьмы и мертвого огня, он уже видел сердце Энви. Тогда Стальной думал, утопая в изнывающих, удушающих голосах, какими был наполнен изнутри проглотивший его многоглавый монстр, что пришел его смертный час. Позже о схожем чувстве упоминал и Мустанг, чуть не погибший от рук Ласт. А все потому — пришло вдруг на ум, — что для гомункула демонстрация его философского камня — это что-то вроде… предсмертного подарка? «Разве он… не собирается оставить меня в живых?» — жар поднялся к шее, и остатки ледяной воды коже теперь едва не вскипали. — Смотри, — кажется, Энви сдавленным усилием воли не давал ране зажить слишком быстро. — Я не встречал еще никого, кто так сильно желал бы заполучить его. А ведь истина тебе известна. Ты, коротышка, знаешь, как создать камень, но… Ха! — воспрянул он. — Несмотря даже на клятву не убивать, на проклятую и лживую гуманность, ты здесь! Смотри, здесь! Да ты наплевал на её жизнь! Быстро же ты переменился. Что, уже не жалко пожертвовать своей подружкой? И ради чего?.. О-о-о… Знаю, — гомункул сверкнул едким агатом глаз. — Ты не можешь избавить себя, не можешь просто забыть о подвернувшихся возможностях. Ты одержим этим могуществом… Оно ведь притягивает, не так ли? — ткани окончательно срослись, кожа затянулась. Ни единого шрама. — Ваша избитая человеческая мораль не позволяет использовать души других людей в своих целях… И даже сейчас я вижу, как тебя это гложет, как ты с высоты своего жалкого роста глядишь на стену, которая вдруг выросла на ровном месте и уже никогда не будет преодолена тобой. И потому ты рискуешь, потому врешь, — гомункул стоял прямо перед Стальным. — Знаешь, что другого выхода вернуть ему тело нет, но не хочешь лишать надежды? И каково это, каждый раз лгать в лицо любимому братцу? Каково уверять его что все получится? Каково быть таким же жестоким, как и ты? — Энви вздохнул, изображая легкое утомление. — Что ж… Ты сам отрезал себя от мечты. И тебе это очень, очень не нравится. А ведь счастливый конец был так близок… — он приблизился еще на шаг к осталбеневшему мальчишке. — Да, алхимик? Я — зло. Философский камень во мне — зло. А ты яростнее всех рвешься к нему, — гомункул перешел на змеиный шепот и пригнулся — его дыхание задело ухо. — Ты уже предал людской род, уже разочаровался в мире и правилах, по которым он существует. Ты уже на моей стороне, Эдвард Элрик. Таково твое жела… Тело гомункула одеревенело и вытянулось в струну от пронзившей рвущей боли. Стальной клинок склизко вынырнул из грудной клетки. — Не забывай, — Энви содрогнулся, хватая ртом воздух: еще никогда ему не приходилось слышать его так близко… — Я знаю, как убить гомункула. Глупо с твоей стороны так подбираться ко мне. Эд отошел, сохраняя дистанцию. Он держался как алмаз: казалось, ничем не сломить было поразительно крепкую оболочку, блистающую первоклассной огранкой. Однако… Энви получил то, чего добивался: он сумел уловить остаточное изображение. Призрак трусливой, гадкой эмоции, запечатленной на юном потерянном лице. Всего мгновение — и того оказалось достаточно, чтобы убедиться. Стальной алхимик тоже умел стыдиться самого себя. Кривые всплески молний залили тьму красным. Зависть понял, что это было предупреждение: лезвие прошло совсем близко от его камня. А Стальной не мог промахнуться. Если бы он захотел уничтожить его — сделал бы это незамедлительно. — Убить… гомункула?.. Ха… Скоро в этом не будет необходимости, — уверенно выдал Энви, слизывая выступившую на губах кровь. — Еще немного, и ты и сам станешь таким же… — Зачем? Зачем это делать? — взревел Энви. Его слова камнепадом обрушались на Отца, но тот все так же невозмутимо смотрел в пустоту. — Почему ты просто не введешь в его тело камень? — Ты сам не понимаешь? Мне кажется, я преподал тебе уже достаточно уроков, — гомункул в ответ лишь сильнее сгорбился: злость сдавливала его. Зависть собирался с силами: стоял, глубоко дыша, пусто и напрасно обдумывая то, что пропустил через себя уже десятки раз. Ему впервые предстояло выполнить задание, которое отталкивало каждой своей подробностью. Он еще припомнит это Отцу… «Неужто придется драться? — огрызнулся про себя Эдвард, отражая внезапную атаку гомункула, с самого начала резвую, точную. — Я не за этим сюда…» Еще бы немного — живот алхимика оказался бы вспоротым, как мешок сахара. Но реакция не отказывала, успел крутануться и заодно хлестанул противника по щеке холодным концом мокрой косы. Видимость была ни к черту, но Стальной все же встряхнулся, перескочил зигзагом несколько колонн и рванул к выходу: гонять Энви по туннелям будет куда удобнее. К тому же, там он не сможет принять боевую форму, а это уж точно сойдет на руку. Еще раз видеть слепые глаза заточенных в чужом теле мертвецов и слышать те нескончаемые стоны вечного страдания ему хотелось меньше всего на свете… Наткнулся на стену. Резко остановившись, он сдавленно выругался: да где же этот проклятый выход? «Гребаное подземелье, ни черта не видно! Неужели так трудно пару лампочек-то прикрутить?!» Как тут вообще сориентироваться, среди сплошных водопроводных сетей, строительного мусора и колонн? Да нет же, нет! Он не мог забыть, откуда явился, невозможно! Не мог же выход просто взять и… «Почему не мог? — одернул себя Эдвард, оббегая залу от угла к углу и не подпуская Энви ни на шаг. В голове разом вспыхнула одна из самых любимых фраз: «Если выхода нет, надо его сделать». Так почему же эта уловка не могла действовать в обратную сторону? — Могла, еще как могла. Только ты же не способен использовать алхимию!» — Где… — Эд пригнулся: над макушкой тут же копьем пронесся острый чугунный прут. — Где он?! — Недоумок, — махнул рукой противник и снова запрыгнул с ногами на трон, наблюдая, как алхимик безрезультатно рыщет по углам. И правда, задумал что-то: вот снова в ладошки хлопать принялся, вот попытался трансмутировать стену и выдавить себе выход, но среди беловатых молний пробежала змеей какая-то чужеродная вспышка — безжизненный камень вступил в ответную реакцию и отбросил алхимика, отказываясь подчиняться его воле. Стихло. Зависть опустился на корточки, с толикой любопытства вытянул шею и принялся высматривать пострадавшего. Куда ж его откинуло? — Я же сказал тебе, тупица, что нет здесь твоего… — Не Ал, — раздраженно оборвали откуда-то из тени. Послышался шорох брошеной на бетон ткани. — Отец! Где твой Отец, Энви! — хромой, но все же крепкий, облаченный в черное силуэт показался на одном из белесых пятен света. — Он ведь здесь, я прав? — Если он станет таким же, как и ты, мы избавимся от всех проблем. — Нет! — только и мог упрямо выкрикнуть Энви. — Нет! Нет! — Он не прекратит быть ценной жертвой. Он останется заморожен в ином теле, а его душа — наша необходимость — останется на хранении в… надежном месте. — Нет… — бессильный шепот. Зависть не хотел этого слышать. Он все бы отдал, чтобы сбежать от пристального взгляда Отца здесь и сейчас… — Хм?.. — от Зависти так и повеяло угрозой. — Да как ты смеешь, цепная дрянь? Глянь, ты и с собой-то еле справляешься! Куда уж тебе до Создателя? Но, если так не терпится добиться аудиенции, — он ловко спрыгнул с жесткого подлокотника и с улыбкой вытянул руки в боевой позиции, — надо сначала справиться со мной. — И где же тогда твоя боевая форма, ублюдок… — алхимик гневно свел брови, пригнувшись для лучшей опоры, и додумал: «…Которую ты что-то не спешишь принимать… Будто… Ограничиваешь себя в превращениях?» — А зачем она мне? Такого, как ты, проще уделать одной левой, — отмахнулись в ответ. — Да и такого малявку с высоты из виду потерять проще простого. — Гад! Бег, треск, хруст, импульс. — Какого черта! — лезвия сошлись, образуя крест, который разве что не пускал искры от трения. — Не трать время! Я же нужен вам живым! — Ты нужен ему живым, — парировал Зависть. — А мне ты вообще не… Стальная нога впечаталась в бедро гомункула: последовала еще какая-то сопровождающая неуловимая реакция, и кость раздробило прытким молниеносным ударом. Напоследок Зависть, согнувшегося пополам, огрели лезвием в затылок, проломив насквозь хрящевой диск между позвонками. Он сорвался на вой. — И что еще за «станешь таким же»? — крикнул Элрик издалека и закашлялся от одышки. Он начал кое-как подключаться к определенным каналам, из которых добывал догадки. — Что же… Хотите меня… Как Линга?.. — кошмар задергал нервы. Регенерационная энергия стреляла в глаза, расходясь по окружающему чернеющему пространству, как свежая кровь по обгоревшей плоти. — Когда в организм человека попадает философский камень, он поглощает его душу, обволакивает и запирает внутри себя. Вместе с тем на тело оказывает воздействие смертоносная энергия — тысячи душ заменяют собой родную кровь. В большинстве случаев человек попросту не выдерживает этого… Но есть еще кое-что. Когда человек умирает, открываются Врата. То есть обнажается сама его душа. Это неизбежная рана в ткани Истины. И, если именно в эту рану попадет философский камень, появляется возможность произвести над человеком любое необходимое преобразование. Все что угодно. — То есть… Хочешь сказать, туда можно, — Энви не верил, что произносил это, — вложить что-то?.. — А если точнее, оттуда можно достать то, что томилось на дне с самого начала. В предсмертную минуту любого из них можно полностью обратить в совершенно другую личность, попросту дав свободу истинной сущности. А людская душа грязна, в ней столько всего упрятано… у каждого смертного этих сущностей десятки, если не сотни. Главное — отыскать и пробудить нужную. Тогда родится нечто новое, обладающее необходимыми качествами. И если это нечто привязать к себе, можно добиться абсолютного контроля. — Чему ты так удивляешься, коротышка? — сквозь улыбку Энви сочилась ярость, какой позавидовал бы даже Гнев. — Так это… — «Правда?..» Эдвард не успел досказать: Зависть окончательно восстановился и уже не давал возможности хоть на миг удержаться на одном месте. Опасность обзавестись смертельным ранением скакала за ним по пятам, сверкая на кончике клинка, преобразованного из руки гомункула. — Постой, постой же ты! — выпалил Эдвард и вытаращил глаза, вытянув руки в защитном жесте. — Безумец! Это невозможно! — Безумец… Я? Невозможно?.. — что-то в Зависти на миг переменилось, и он истерически хихикнул. «Он совершенно невменяем», — Эд болезненно сглотнул. — Контроль, значит?.. И что же?.. — Энви посмотрел исподлобья на своего создателя. — Получается, я… как… — Проводник… — Цепь, — шипя, поправил он. — Которую ты собираешься натянуть на него и не пускать ни на один вольный шаг? — Верно, — прямо отозвался Отец. — Но уверяю тебя — он и не будет нуждаться в «воле». Гомункулам свобода ни к чему. Свободы жаждут лишь те, кто чувствует себя в заточении. — Кем же тебе стать?.. — заговорщически произнес Энви, игнорируя это дурацкое «невозможно». — Хм… Знаешь, мы как раз лишились кое-кого… Нехорошо, правда же? Семьям должно быть полноценными. Стальной алхимик смотрел на него уже не как на противника — как на спятившего. Его? В гомункула? Сумасшествие, абсурд, бред! Эд не считал искусственных людей безмозглыми и недоразвитыми детьми, но сейчас не слышал ничего отличного от чуши психопата, не принимающего во внимание реальности. Что Зависть, не способный совершать преобразования, собирается делать? Он вообще осознает себя?.. Где этот чертов хмырь? «Или Отец тут вообще не при чем? Это отвлекающий маневр, — догадывался Эд, замахиваясь гомункулу ногой в бок. — Говорит, что вздумается, чтобы мне голову ломать пришлось? Нет уж…» Некто будто снова взмахом развел кулисы и представил их дуэт ненасытной публике, вынуждая снова надевать на лица маски соперников, а на конечности — давно запрограммированные движения: наступательные и оборонительные, плавные и резкие, звучные и немые. Они сражались так, как делали это уже много раз, и только изредка сценарии менялись в зависимости от обстоятельств. Оба знали, что являются друг для друга равными и достойными противниками в технике, но ни за что они бы не приняли того же, стоило только зайти речи о своей правоте… На самом деле Эдварду раз от раза было все обиднее биться с ним. С любым из них. Он все ловил себя на мысли, что упускает слишком много всего важного, тратя время на битвы: ведь как же все-таки много могли бы дать гомункулы науке, не будь хоть один из них помешан на угнетении людского рода и согласись он хоть ненадолго посотрудничать с ведущими алхимиками Аместриса. Понятно без слов — все это наивные фантазии… но как бы все-таки было полезно и ценно разгадать секреты их строения, финкционирования систем внутренних органов; провести подробный анализ крови и ряда других тканей, понять принцип их взаимодействия с философским камнем, поставить все точки над «i» в вопросах о регенерации, о феноменальных когнитивных способностях, об умении искусственных людей так быстро приспосабливаться к географическим и социальным условиям, перемещаться молниеносно… Кстати об этом. Стальной алхимик едва не лишился настоящей ноги, и лишился бы непременно, не отпрыгни он в последнюю секунду от брошенной в его сторону гигантской шестерни. От сокрушающего грохота все тело так и затряслось, точно в лихорадке… «Выживи, а уже потом думай!» — Но почему?.. Почему я? Почему?! Почему?.. Создатель смотрел на него свысока — тем взглядом, какой Энви ненавидел больше всего. — Потому что зависть искушает людей не хуже страсти. — Неа, — по-своему хмыкнул Энви, заметив, как алхимик сводит руки и прикладывает их к полу. — Лучше смотри под ноги, Стальной коротышка! Поздно. Реакция уже приведена в действие — только вот совсем не та, которую проецировал в сознании Эдвард. Слишком поздно проявилась алхимическая формула, которую до активации распознать было невозможно: та была выведена, кажется, углем и только сейчас залилась жидким рубиновым светом. Алхимик зажмурился. Он планировал провести трансмутацию металлических балок, чтобы всадить одну их них в Зависть, но круг, оказавшийся прямо под ногами, вступил в ответную реакцию совсем как тогда, у выхода стены… Стальные конечности вмиг нагрелись. До боли знакомое ощущение. Каждый раз, когда он был вынужден менять молекулярную структуру автоброни, Эдварда охватывало точь-в-точь такое же чувство, только вот… тогда это был намеренный, вынужденный шаг, а сейчас в его организм будто без разрешения вторглась чужеродная сила, заменяя по своей прихоти то, что не устраивало. Паника разворошила мысли, путая и сжимая их крепким узлом. Места, где металл сходился с обрывками тела, залились лавой боли и начали орошать черные одежды иссиня-сливовыми пятнами венозной крови. В глазах плыло от жара, и поразительно было, что живые ткани еще не обращались в пар. Ослепляющие отблески, пропитанные жгучими оттенками красного, не давали разобрать составляющие формулы… Остановить это преобразование он был уже не в силах. Не можешь прочесть — значит, безоружен. Температура спала. Сухой кашель царапался в глотке, подгоняемый едким дымом, целиком объявшим сжавшуюся фигуру Стального. Веки нерешительно раскрылись, пока слух цеплялся за сиплое шипение преобразованной стали. Он был поражен, что остался цел. Он чуть не вскрикнул от облегчения, когда понял, что может свободно шевелить живыми рукой и ногой. Но это была последняя хорошая новость за сегодня. Эд рванулся подняться, но автоброня показалась чертовски тяжелой; стоило только дернуться вверх или в сторону — он понимал, что сможет отодрать металл от земли, только если оторвет злосчастные протезы от собственного тела. Или, как алхимик сам предпочитал думать, его уцелевших остатков. Первая мысль: его припаяли. Только в целом пальцы по ощущениям были целы и сходились с полом только под воздействием чудовищного притяжения. Он стал ошалело озираться по сторонам в поисках Энви. «Вот почему по убежищу меня гонял? Да и отскочил неожиданно в последний момент, чтобы в поле действия не попасть, вот же мразь… Так ты просто «прицеливался», выжидал, пока «попаду», куда надо. Хотел со стороны полюбоваться, как я собственными руками загоняю себя в очередную ловушку?..» Сквозь водянистое месиво можно было различить, как гомункул по-прежнему стоял на месте, согнув в колене ногу и с довольством глядя на него. — Умничка, — похвалил Энви и зашелся мягким лучезарным восторгом. — Прямо в яблочко! — Какого… Ты же не умеешь использовать алхимию! — сорвано заголосил мальчишка. — Да ну? — зло бросил Зависть и тут же изменился в лице: он был явно не исключением из тех, кто бесился при разглашении очевидных фактов. Впрочем, он сдержал порыв раздражения и вновь натянул маску брезгливого разочарования. — Зато ты умеешь, верно? Сам себя, значит, замуровал, а теперь сыплет возмущениями… — сетовал Энви приглушенно, пока по-лисьи крался к неспособному двинуться с места Стальному. — Ну что за народ, эти люди? Насоздают ненужных проблем себе и другим, а потом винят кого угодно и как угодно, только бы последствия их не коснулись: даже гомункула в использовании алхимии! Просто умора; кто бы услышал! — он, оборвав все легкомысленные и певучие ноты, презрительно посмотрел на алхимика сверху вниз. — Ты меня разочаровываешь, малявка. Получить ногой в челюсть — не самое приятное дело. Эдварду точно не понравилось: рыхлый болезненный стон тут же вырвало из груди, и он повалился на лопатки под жалостливый скрежет протезов. — Мало кто знает, что еще до основания Аместриса прямо на месте нынешнего Централа находились богатые залежи руды, — Энви схватил его живую руку, сдавливая кисть. — Но стратегически верным оказалось разметить здесь столицу, а не поселение-завод по добыче и переработке металлов, — и с иронией поглядел на алхимика, насмехаясь над самой нелепостью этой идеи. Зависть старался не обращать внимания на искаженное ненавистью выражение. — Твоя автоброня теперь магнитит, а под нами ка-а-ак некстати замурованы тонны железняка. Да ты просто везунчик, малыш! — радостно объявил гомункул, приукрашивая физиономию Эдварда парой смачных ударов с разных углов. Грохот ударил по пространству. Возмущенный возглас отскочил от высокого потолка. Эду понадобилось время, чтобы понять, что он ничего не видит. Невнятные краски засвеченными пятнами мелькали, плотной пленкой покрывая широко раскрытые глаза. Голову дробило парализующее гудение. Кажется, его тело шевелилось, но бесконтрольно. Нервные импульсы, как бы спотыкаясь, еле-еле и очень неточно давали представление о положении в пространстве: стоит Элрик или лежит? Дышит или нет? Он все еще в логове гомункулов или уже вынесен наружу? Жив он, в конце концов, или мертв?.. Стальной ничего не понимал, не мог разобрать… Он словно заблудился в обтянутых тьмой подземных ходах, лишившись брата-проводника, только на этот раз лабиринтами оброс его собственный разум… В душе теперь зверствовала та вьюга, от которой он сбежал в подземелье. Все приобрело мутные, странные тона, словно Элрика пытались замуровать в иле. Он не мог понять, что его сильнее оглушило: сильный удар затылком о пол или все сказанное за сегодня Завистью. — Я открыл для тебя свое сердце, — прозвенело в ушах. — Теперь твоя очередь, Стальной алхимик. Юноша более-менее четко ощущал тяжесть придавившего его тела и то, как щиколотки гомункула соединялись где-то на его дрожащих от боли коленях. Эд не хотел открывать глаза. Ничего не могло быть яснее понимания, что в таком случае ему придется встретиться с победным, напыщенным взглядом, снова улавливать, как воздух наполняется разъедающим душу хохотом и принимать на себя и свое израненное тело все, что Энви испытывает к человечеству. Алхимик уже успел позабыть, что его сюда привело, уже сомневался, что был полон решимости спасти страну с ее прогнившей насквозь верхушкой, которая, разнося свою невыносимую вонь по всему периметру Аместриса, не позволяла Эду спокойно вернуть тело брату… Но одно так и не смогло поддаться туману, осевшему в уставшем сознании, одно никак не позволяло провалиться в покой и сдаться… «Еще немного, и ты и сам станешь таким же…» Что же это? Что?.. Уж непонятно, было ли это неугасающим любопытством ученого или трепетом труса перед неизвестностью, но Стальной цеплялся за этот момент так сильно, как никогда в жизни. Он, будучи даже в таком никчемном состоянии, желал познать истоки, из которых бил ключ уверенности в словах Энви. Тот хоть и способен на многое, но слов с потолка не хватает. Если Зависть намеревался давить на кого-либо морально, то не лгал, потому что хорошо усвоил кое-что за свою долгую жизнь: ничто не ранит так сильно, как правда. И Эд это знал. Это было единственным, в чем Элрик-старший хорошо понимал его. Конечно… Как можно было принять это за бред сумасшедшего только потому, что намеки гомункула никак не сходились с познаниями Эдварда в алхимии? Энви же… не шутник. Энви не фокусник и не сказочник. Он — враг. Он не станет морочить голову небылицами, как какая-нибудь воздушная молодая кокетка. Энви всегда будет намерен ранить так, чтобы соперник больше не оправился, и потому никогда ему не солжет… Станет «таким же», хах. Энви и сейчас прямо предупредил его, а Эд не услышал… Не отступил вовремя. Он должен был сразу все понять. — Нет… — отрывисто возразил алхимик воспоминаниям. Он испугался собственного надломленного голоса, что отдавал слабым скрежетом, — будто снова перенесло в ту дождливую ночь, когда совершил главную ошибку своего детства… Всей жизни. — Этот ваш… Отец… Он вживил и в Ласт собственный порок, как и в каждого из вас… Он ведь просто хотел огородить себя от… людей. И со смертью Ласт он уже не сможет провернуть подобное, потому что грех сгинул в огне вместе с ее камнем! — Эд изнуренно открыл глаза. — Ты… Все, о чем ты говоришь, не имеет смысла... Какой к черту новый гомункул? — он выпятил грудь вперед, всаживая в Энви заключенный в глазах яростный вызов, как нож. — Впихнешь в меня философский камень? Тогда прощай ценная жертва! — В этом нет смысла! Он же все равно погибнет! — Тот, у кого есть настолько весомые причины жить, так просто не умрет. Он изо всех сил пытается справиться со всеми помехами, что перед ним предстают. А что, если эта помеха — сила, в которой он нуждается? Он и за нее ухватится. И, если человек одолеет камень, получится совершенно новое существо. Гомункул на человеческой основе, но уже не подобный ныне существующим… Сила Грида и покорность Расса, соединенная в одном существе, уникальном существе, с самого рождения которого образуется неразрывная связь с нами и нашими целями. Душа — а вместе с ней память — сохраняются у Врат и ждут возвращения. А он сам опустошается, инстинктивно ищет смысл существования и становится… поистине зависим от своего греха. — Ни за что он не схватится! Ты разве не слышал? Он без продыху твердит, что не будет использовать камень в своих целях. Отец слегка удивленно приподнял брови. — Это что, препятствие? Люди однажды так возрадовались, что единственные в мире могут говорить, что теперь только и делают, что говорят. А ты прекрасно умеешь заставлять их молчать. — Ты рискуешь. Создатель загадочно улыбнулся ему, но при этом лицо его не потерпело никакого беспокойства и не двинулось ни на миллиметр. Энви эту безобразную улыбку чувствовал, а не видел. — Любой эксперимент — это так или иначе риск. Губы Зависти разошлись в стороны, обнажая зубы. — А с чего ты взял, что старик будет использовать силу собственного греха? — Энви театрально призадумался, а потом пропустил притворный удивленный вздох. — Что же?.. Ты и впрямь никогда не думал, почему мы стоим во главе этой страны и знаем о каждом вашем шаге?.. Ты думал, что мы какие-то чужаки, которые вторгаются в чужие планы и делают все, чтобы испоганить ваше жалкое, без того обреченное существование? Ты думал, что жизнь никак не связывает и не может связывать тебя с нами намертво? — полупрозрачные веки гомункула сощурились. — Никогда не думал, что мы — это вы и есть?.. Пороки живут в человеке с рождения и покидают его только в смертный час… Вы же люди! — каждый раз это слово будто жгло Зависти язык, и он не мог произнести его иначе, кроме как с отвращением. — В ваших душонках таится каждый из нас, — гомункул склонился и острым ногтем ткнул юношу в грудь — туда, где четко ощущалось тревожное биение сердца. Мертвые холодные глаза вынуждали смотреть прямо, не моргая. — Поэтому… Мы пробудим твою похоть. Это похоже на проигрыш без боя. Этого не может быть… Эд пребывал будто во сне. В одном из тех кошмаров, когда любое твое действие оборачивается против тебя, когда твой противник более ловок и точно знает, чего добивается… А ты бесцельно противостоишь, инертно и бессвязно, словно запрограммированный, и сердце ноет от каждой неудачи. Понятия тактики и стратегии выветрились из обожженной головы. Оглушенный и потерянный во времени, Эдвард совершал пустые удары куда-то в пространство, будто был окружен целой сворой врагов… Гомункул успел только щелкнуть застежкой куртки Стального, как тот опомнился и бездумно зарядил ему кулаком в шею… Только вот теперь попытка защититься вызывала у Зависти только усмешку. Слабость была его любимым человеческим свойством. На живую ногу алхимику и вовсе не стоило надеяться: гомункул, вопреки внешнему виду, и правда был невыносимо тяжелым. Металлические конечности по-прежнему были намертво прикованы к остывшей земле. Для обратного преобразования видевшим Врата необходимо было только свести ладони вместе, и Энви это прекрасно помнил, и – контролировал. Он не мог позволить всему закончиться так быстро. Гомункул взныл то ли от рези в мышцах, то ли от удивления: его пальцы хрустнули, изломанным хворостом сжатые в зубах Стального. — Аргх… — Зависть резко отнял руку, случайно зарядив себе локтем в бок, и скрипнул зубами: как же надоела эта суматоха, эти дерганые попытки Стального – слепой инстинкт вместо тактики... Энви некогда было безобидно играться с этой армейской неугомонной псиной. Ему нужно было сосредоточить Эдварда не на побеге, не на Отце, не на Аместрисе… а на себе. — Хватит! — отрывисто зашипел Эдвард. — Не лезь ко мне, ты не можешь! Это… Это не твой грех. Гомункул обхватил за запястья и намертво пригвоздил к полу. Алхимик был поистине силен, когда ему удавалось соединить ладони. Энви всякий раз казалось, что в такие моменты он молился, объятый небесно-голубым сиянием, — молился своей проклятой Истине и всему тому, что делало его таким невыносимым и неповторимым… Но настало время распять этого праведника. И он распял. Эд выглядел, точно как фигура на рисунках в древних письменах, а Зависть и не поверил сразу, что возвышался над ним, всем своим видом призывая к долгожданной покорности. — Вот именно, Стальной… Это твой грех. Уверенность непрерывным потоком наполняла гомункула, как кувшин без единой трещины. Он за всю свою жизнь понял многое, он узнал о людях все: что их убивает, и что – ублажает. Юноша, прикованный к полу, шарахался даже от малейшего его движения, как трусливая маленькая тварь, которой только бы остаться в живых… А Энви всего лишь примыкал плотно сжатыми губами к крепкой напряженной шее, только терся своей гладкой щекой о его щеку, о дрожащий лоб, о влажные виски; иногда замирал, вынуждая замереть и алхимика, и с огнем азарта в кошачьих зрачках наблюдал за Эдвардом, безмолвно запугивая предстоящим. А потом снова: горящие щеки, шепот трения покрытой мурашками кожи о холодные и сухие кончики пальцев. Он вбирал в себя в полной мере каждую секунду, не хотел упустить ни одной детали, присущей этому человеку; незаметно вдыхал его запах: волос, кожи, даже, казалось, его эмоций… Кожа у Эда почти что полыхала. Гомункул даже начинал опасаться, что обожжется. Казалось, мальчишка сгорал изнутри… Зависть улыбнулся: сгорал от стыда? Ему понравилась эта мысль. Понравилась действительность, которая так плавно сходилась с нею. Неожиданная неловкость Стального оказалась гораздо пленительнее, чем Энви мог себе представить. Эд не знал, куда себя деть. В легких похолодело, будто туда, как в растянутые дряхлые мешки, накидали льда. Чего только ни хотелось сотворить с Завистью, чтобы тот отпустил и поскорее исчез в любом из направлений света… Однако ж есть это в людях: они стремятся сделать все что угодно, только бы поскорее пресечь собственные мучения. Тогда уже и гордость, и стремление не утратить своего образа мутнеют, становятся ничтожными только оттого, что мешают миновать беды. Эдвард Элрик был готов терпеть… Он знал: чем быстрее Энви наиграется, тем скорее удастся бежать. «Я не дам тебе ее пробудить». Стальной мысленно разделял свою душу и свое тело, будто они были совершенно чужими друг другу, будто на деле опорочили не алхимика, а нечто дальнее, имеющее с ним призрачную, давно утраченную связь. Он отказался от своего тела, и это не могло не сводить с ума своей абсурдностью. Но все же порой единственный способ спастись — это первым опустить оружие. Но есть ли смысл из последних сил хвататься за такую жизнь?.. Разум спасала только отрешенность, желание сжаться в твердый плотный комок и томиться в безопасности, в одной комнате с Альфонсом… «Ал». Да… Каким же наивным ребенком оказался на деле Стальной алхимик… «— Так помнишь?» — «Помню». Это уже точно говорил не Ал. Уже тогда Эдвард смело шагал в западню. Настоящий брат никогда бы ему так не ответил. Он бы наверняка промолчал или даже соврал — все что угодно, только бы обезопасить Эда и уговорить его не нестись сломя голову в самое пекло. Вот глупец… Он так хотел верить в то, что младший наконец сдался любопытству и смирился с характером старшего, что не заметил под тонким металлом доспеха ложной личины бездушного чудовища… И сейчас он, похоже, расплачивался за собственную глупость. — Знаешь ли… — насмешливо, но очень тихо, будто боясь подслушивания. — Люди обычно… этого не боятся. Или, — что-то нашлось в этом забавного, щекотного, что зацепило даже гомункула, слегка приподнимая уголки его тонких губ: Энви сдерживал легкий смешок. — Ох… Неужели твоя подружка все еще не просветила тебя в такие подробности? Да вы, ребятки, зря тратили время на разговоры, я смотрю… Эд не смог выдавить ни звука. — К чему эта робость? Ну же… — мелодично тянул Зависть, впервые в жизни издеваясь над ним неосознанно. — Просто представь человека, которого любишь… и которого хочешь. Ну?.. — он неотрывно смотрел в глаза Эдварду, будь они или распахнуты, или соединены золотистой линией сходящихся ресниц. Он больше ничего не хотел видеть. Сжав подбородок, гомункул вытянул его вперед, не позволяя алхимику хаотично мотать головой. Только он, Энви, должен был существовать для него сейчас. Никого больше. Разряд нескончаемого испепеляющего волнения, от которого смертные обычно теряли сознание, въелся в каждый позвонок Зависти, стоило только мальчику приоткрыть глаза и продемонстрировать их во всей своей светлой, всегда ясной красе. Красе, запятнанной сейчас неудержимой паникой. — Эдвард… — тон гомункула сделался почти что умоляющим, а он и не заметил, не старался себя поправить. — Кем мне стать для тебя? Алхимик не мог ответить. Не слышал. Он непроницаемо отгородился от настоящего, всем своим существом боясь хоть как-то соприкасаться с реальностью. Он думал об ошибках прошлого и свободе будущего, но то, что происходило сейчас, он всеми силами пытался сделать слепым пятном собственной жизни, которое не проявится ни перед кем даже после его кончины… И у гомункула не случилось выбора. Он остался самим собой. Зависть еще никогда никого не раздевал. Ново, непривычно. Радовало и претило одновременно, с еле заметным привкусом омерзения. Это казалось ритуалом. И он знал, что принесет в жертву для его совершения. Пропитанная застывшей кровью черная кожа соскользала поначалу легко и плавно, как отмершая змеиная чешуя после линьки, но потом будто поддалась страху владельца и с протестующим шорохом выскользала из рук Зависти: опьяненный предвкушением гомункул не понимал, что причиной тому были его собственные, бешено дрожащие пальцы. Из-за притянутых к земле протезов не удалось стянуть с Эдварда все разом – но тогда Энви выверенно воссоздавал острейшее из своих лезвий. Постепенно взгляд пурпурных глаз улавливал все больше телесного, здорового оттенка кожи, ровным слоем обтягивающей развитые мышцы и сухожилия, но кое-где прерывавшейся мелкими родинками и давними узкими шрамами-царапинами, которым уже не суждено было затянуться. Потемневшая от сырости широкая коса небрежно раскинулась по ключице, и Энви судорожно смахнул ее на пол. — Не надо… Зависть поднял глаза, отнимая язык от его живота. Сколько было в этом лице непередаваемого, поразительного, возбуждающего. Голос напряженный, раскаленный, стеклянный, готовый вот-вот треснуть и тупыми осколками разметаться по бетонным плитам. — Не надо, Энви… — из последних сил, нехотя, в инстинктивном предчувствии неизвестной, но скорой боли. Кожа слабо мерцала, впитывая холодный свет подземелья. — Пожалуйста… Это напоминало агонию. Энви наблюдал что-то схожее, когда возвышался над очередной семейкой, которую должен был раскромсать для создания кровавой печати. Зависть охватила острая жажда избить алхимика до полусмерти, изувечив каждую клеточку его дефектного, но совершенного тела, — избить безжалостно, изо всех сил, только бы он больше не делал такое лицо, не прикрывал так покрасневшие глаза… не напоминал гомункулу, сколько горя тот привносит в его и без того тяжелую, полную страданий жизнь. «Это воля Отца, — вдруг прогремело в голове и заставило напрячься до самых кончиков пальцев. — Ты не имеешь права останавливаться не дойдя до конца». Гомункул подался вперед и навис, подхватывая и приподнимая за бедро. — Тише… — шепот, настолько едко отдающий контрастом с обыкновенно громким и пронзительным голосом Энви, что теперь гадким свистом кружится по слуху. Сдержанные, почти заботливые прикосновения походили на удары хлыста. — Не бойся. Нам нельзя бояться. Эд беззвучно закричал, голова сама собой задралась кверху. Его черты замерли, как на гипсовых отпечатках лиц убитых – убитых пытками. Ломаная поза, в которую Стальной был заключен чужими руками, сейчас делала его ни государственным алхимиком, ни достойным врагом, ни даже человеком — собственностью, добровольно отдавшейся на растерзание. Изогнутая дугой спина, на ней – сильные согретые руки с вытянутыми, подобно лучам, жесткими пальцами. Они будто пытались что-то выхватить из него — какое-то особое ощущение или желание, — но не могли и поэтому оставались скользить по выпирающим позвонкам и широким лопаткам. Зависть отныне ничего не хотел скрывать, потому что утаивать что-либо — будь то совершенный в прошлом поступок или нацеленная на будущее мысль — есть сдерживать себя, в то время как сдерживать — это ограничивать. А Энви, как только он овладел юношей полностью, уже виделось недопустимым сдерживать себя хоть немного; и поэтому гомункул срывал голос в самовольно рвущемся из горла стоне, наваливался бешеными рывками, не видя и не слыша ничего вокруг; содрогаясь так же, как от жадной тяги к человеческим жертвам. Заглоченный страстью, он делал все, чтобы она передалась и Стальному, чтобы она разбавило его кровь, заменила ее собою… Но теперь Зависть уже не искал этих золотых глаз, потерянных в тяжелом густом тумане возбуждения. Не хватило бы духу в них заглянуть. Ведь если бы истинная, первородная, не знающая пощады мука имела свой материальный облик – у него было бы именно такое выражение, он издавал бы именно такие звуки и обладал бы именно такой хваткой — чудовищной, пугающей даже искусственно рожденное создание. Эдвард Элрик снова проходил через ад, и снова в этом не было ничьей вины, кроме его собственной. Сколько бы он ни шел наперекор печали, как бы ни пытался полностью исправить давние ошибки, какой бы образ жизни ни взял за правило, сколько бы людей ни спас — в конце его не ожидает ничего, кроме боли, громыхающей в каждой частице его существа. И эта боль, даруемая Завистью, была той самой, что заставляла мечтать о вечной тьме, о самой смерти, как о единственной панацее… Но в то мгновение, когда Энви с особенной чувственностью провел по животу и выдавил из него особо звучный выдох, Эдвард неожиданно для себя понял, что готов с этим смириться. Он неосознанно перестал отворачиваться от собственной жизни, сначала неуверенно подступая к ней, а потом уже ускоренно шагая навстречу объятьям невыносимо сладкого чувства. Стальной алхимик был прав: так же, как и для бессмертного существа и смерть может показаться Раем, так и для человека мучение обретает настолько привычные и пленительные оттенки, что он со временем теряет способность отличить их от наслаждения… Эдвард был почти на пике, ведомый опьяняющими голосами удовольствия и упоения. Почти шагнул на самую вершину в тот момент, когда его грубо схватили и отправили в свободный полет прямиком к иглоподобным скалам, точно грешника, которого разоблачили всего лишь в шаге от райских врат и низвергли в самую жаркую адскую пучину. Болевой шок огородил от мгновенной смерти. Он не смог даже закричать… А если и мог бы, кричал так, как кричат только звери, которым заживо перерезают горло. Эдвард Элрик милосерден — он может сотворить все что угодно, ярость способна разносить его в любую из сторон света и во все сразу одновременно, она принимает разные облики: может быть детской или праведной, видимой всем или замкнутой в тисках корчившейся души… Но ярость, какая бы она ни была, никогда не делала из него убийцу. Ярость, как бы ни повелевала разумом, моментально одергивала алхимика у самого порога — неприступной грани, преодолев которую человек позволяет себе лишить кого-то жизни. Стальной был милосерден, и поэтому в тот раз промахнулся намеренно, намекая Энви, насколько опасную игру тот затеял. Только он не учел, что Зависть — гомункул, что он не собирается играть в поддавки… что, если он захочет поразить, то поразит в самое сердце. Клинок пробил грудную клетку насквозь. Лезвие прорывалось через плоть, пока острие не уперлось в пол. Гомункул буквально чувствовал, как металл трется острыми краями о ребра, чуть ли не распиливая. — Ох… Какая досада, — по-детски расстроенный вид Энви не сходился с вновь хлынувшей кровью, темным слоем скрывающей его преобразованное обратно предплечье. Обнаженный, все еще придерживающий разведенные ноги, он вынужденно остановил себя в самый последний момент, и невозможно было не заметить, с какой силой он сдерживал себя. Кислая, вычурная, совершенно ложная ухмылка вдруг показалась, когда он глянул на сквозную дыру в грудине подчиненного его желаниям человека. Зависть по-кошачьи выгнулся и уместил на своей ладони затылок Стального. На запястье Энви тут же сошла багровая струя, ядовитой змеей выползшая изо рта юноши. — Разве ты не рад, Эдвард? Прямо сейчас ты умрешь, и мы лишимся ценной жертвы… И тогда нам не осуществить ничего из задуманного, понимаешь? Я только что помог тебе спасти Аместрис! — засмеявшийся Зависть оставил их в прежней позе и будто уже забыл, что полминуты назад все, ради чего он существовал на свете, — это податливые прикосновения и испепеляющее дыхание Эдварда Элрика. — Ох… Но в таком случае, если ты погибнешь, никто не вытащит из доспехов душонку любимого братишки, да? — серьезность проступила на его черты, тонкие нитевидные зрачки уже давали понять, что это — дьявол, а каждое его слово, каждое действие — всего лишь часть сделки, к которой он подталкивает обреченных. — Так что ты выбираешь, Стальной алхимик: смерть во благо миллионов или жизнь единственной родной души?.. Энви разомкнул губы: между двумя ровными рядами зубов показался вытянутый, сверкающий слепящим кровавым светом ограненный рубин. Золотистые радужки тут же жадно впитали в себя этот свет, темнея на пару рассудком. Ни слова не могло вырваться из него — только алые стрелы пронзали начинающую сереть кожу… — Ты выживешь, если поцелуешь меня, — маняще произнес Энви, пряча философский камень обратно под язык и склоняя голову. Глубокий грудной голос выдавал уверенность, обрамлял каждое его слово бесспорной правдивостью и безвыходной прямотой. Абсолютная власть над чужим решением. — И твой брат тоже. Ну же, Эдвард… — у них, казалось, были одни легкие на двоих. Зависть непроизвольно задел верхней губой поток крови, с новой силой хлынувший изо рта юноши. — Ты ведь сильный. Так и найди в себе силы, чтобы выжить. Алхимик весь изнутри дрожал и сжимался, как иссыхающий на жаре лист. Его температура ощутимо снижалась с каждым отчаянным вдохом — одним из последних. Он выглядел сейчас не столько умирающим от лезвия, сколько – от недостатка того, чего Энви так неожиданно резко лишил его, словно перекрыв кислород, только то было страшнее, гораздо страшнее и невыносимее в ту секунду — Эдвард был лишен исступления… Оставалось только догадываться, что творилось у него в голове, если его разум еще был жив... Зависть знал только, что сейчас был единым целым с существом, которое одновременно любило и ненавидело, боготворило и презирало, умоляло и отвергало его с чудовищной, совсем уже не человеческой силой, о существовании которой в людской душе гомункул никогда в жизни не догадывался. «Знай, тварь… Даже так… Я все равно остановлю тебя и твоего гребаного Отца…» — вот что Зависть читал во взгляде алхимика, видя, как закрываются истлевшие в пожаре похоти золотые глаза, ощущая, как ослабевшая холодная рука приподнимается и обвивает шею, приманивая ближе, как безжизненные губы льнут к его собственным и как в сознание врывается чертовски горький привкус железа… Стальной алхимик выбрал брата. Зависть аккуратно переместил философский камень на его язык, слегка протолкнул внутри, заставляя проглотить. И только тогда тело гомункула само по себе начало снова продвигаться вперед, возвращая Эду все утраченное, все желаемое… Черный, как пропасть, пол снова начал источать тянущийся ввысь ядовитый свет, проявляя широкий круг преобразования, в центре которого возлежали гомункул и человек. Миниатюрные черные лапы разрослись вокруг них, подобно сорнякам, и начали со всех сторон обхватывать глубоко дышащего и откинувшего голову назад алхимика. Змеи молний оглушительно трещали, заставляя следы от побоев и уродливую колотую рану в груди тут же разгладиться и затянуться здоровой кожей. Металлический звон разошелся пронзающим эхом: протезы отпали сами собой, освобождая места для вернувшихся живых конечностей. И первым, к кому потянулся Эдвард, был Зависть. Он был первым, чего желали эти руки… И все бы ничего, только вот Энви было известно, насколько болезненным может быть исцеление. Каждый гомункул старался лишний раз не ранить себя не только потому, что энергия могла рано или поздно иссякнуть — значительнее было снова не спровоцировать камень на регенерацию… на эти адские муки, когда вечно стонущие души преобразуются в полноценные клетки твоего собственного организма. Зависть знал, скольких сил стоило Стальному сейчас касаться его. Испепеляла одна лишь мысль: тяга к нему, заклятому врагу, сильнее даже самой зверской боли. Гомункулы практически бессмертны. Гомункулы не имеют души. Для них не существует времени… Но сейчас Энви поразило, насколько четко он чувствовал, как проносится перед глазами каждая секунда, как она растягивается в хлыст и обращается в песчинку от одной силы мысли… Будто он сам — время, он сам — мир, он сам — Истина… Но реальность всегда сама по себе. Она слепа до фантазии как людей, так и гомункулов. Она говорит «нет» в первый раз, искажаясь и требуя таким образом усилий, чтобы они действительно добивались того, чего желали на самом деле. Кажется, и сейчас реальность решила, что жертва Энви была недостаточной. Она не предстала перед ним столь желанной картиной, не дала ему того, на что гомункул истратил мучительные месяцы мечтаний. Она предстала такой, какой была в действительности — холодной и равнодушной. Холодной, как тело Стального алхимика, равнодушной — как его лишенный жизни взгляд. Вокруг снова воцарила тьма. Рука пассивно соскользнула с затылка гомункула. Ступня, что все это время настойчиво терлась о его поясницу, расслабилась и глухо упала на землю. Голова повисла, поддаваясь тяжести усыпленных мышц. Усыпленных… смертью? Все считали Энви психопатом. Только проницательной Ласт было понятно, что он прекрасно контролирует свое «сумасшествие», которое было для него более образом жизни, чем отклонением. Но сейчас… Сейчас Зависть был готов окончательно и бесповоротно слететь с катушек, точь-в-точь как Глаттони, узнавший о смерти сестры. Истерический полувскрик-полустон слетел с онемевших губ, на которых твердела человеческая кровь. Веки окаменели, не способные сомкнуться и скрыть от гомункула исхода его преступной тяги... Сорвавшись с места, как спущенная с цепи бешеная собака, Зависть резко покинул теряющее румянец тело, схожее больше с вытащенным из сугроба измятым чучелом, чем с человеком. Энви валился с ног. Нервные отрывистые хрипы продолжали сами собой покидать его горло, от ужаса сжавшее в узкую трубочку. Зубы стучались друг о друга. Он трясся, как в приступе, он рычал, как загнанное в угол животное. Он страдал, как не под силу страдать даже существу, имеющему душу… Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем Энви вернул контроль над собой, поднялся, отыскал алый плащ, украшенный изящным знаком Фламеля, и с абсолютно безучастным выражением накрыл им «труп». Это ровное, будто обыденное действие не прервалось ни единым лишним жестом, ни единой паузой. Оно было отрешенным, молчаливым и плоским, подобно стеклянной поверхности; оно ничего не значило и не показывало — оно было «ничем», сосредоточившимся в разуме гомункула и осевшим на каменистое, бесплодное дно его сущности. Уже давно одетый и частично пришедший в себя Зависть отвернулся от мальчишки, вскинул наконец голову и пусто всматривался туда, где не существует расстояния, граней, цветов и даже пугающих теней. Он находил все вокруг себя бессмысленным, чужим… мертвым. — Доволен? — то было единственным, что темноте удалось моментально поймать и поглотить, даже не позволив словам дотянуться до того, к кому они были обращены — к седому старику, хранившему безмолвие и неотрывно наблюдавшему за всем, что здесь происходило.