Я не человек

Рой все еще не привык к ее отсутствию у своего плеча. По-прежнему казалось, что старший лейтенант просто отлучилась на минуту и где-то, быть может, задержалась по служебной надобности, но вот-вот должна была появиться в дверях, по-привычному смеряя начальника размеренным и сосредоточенным взглядом, снова становясь на стражу его покоя ровно до того момента, пока тот не перерастет в приступ бессовестной лени… Вот только эта «минута, больно уж затянулась, а о каком-то подобии покоя уже не приходилось и мечтать. Лицо Мустанга в последнее время было настолько бледным и изнуренным, что ни один из оставшихся коллег не рисковал окликнуть его не то что по пустяку, но порой не торопился и с деловым вопросом. В черных неподвижных глазах прослеживалась та же невыносимая тяжесть, что обосновалась в них сразу после известия о смерти Маэса Хьюза. Все видели и чувствовали в Огненном алхимике особое, странное состояние серой тупой задумчивости, которую неосознанно не хотелось нарушать. Сейчас, как всем казалось, было не лучшее время для шумных тревог… И это состояние полковника по какой-то неведомой причине сообщилось всей окружающей обстановке. В Центральном штабе отныне было тихо. Дни тянулись медленно и бессмысленно. Острый кончик перьевой ручки, подаренной однажды каким-то смешливым генералом, уже четверть часа как застыл на одном месте, пропитывая маслянистыми чернилами какую-то в очередной раз важную бумагу — чуть ли не сотую за сегодня. Мустанг же об этом не знал, и никто не мог его в этом проинформировать: большой рабочий кабинет, в котором еще час назад кипела жизнь, сейчас был пуст. Как это часто бывало ранее, как это было и сейчас, загруженный работой с документами полковник остался допоздна. Практически весь освобожденный пораньше персонал успел выбраться из Штаба еще до сумерек, спеша к своим семьям — в городе шла череда ежегодных праздников-гуляний. Мустанг бы, наверное, тоже здесь времени не терял — но было бы куда спешить? Никто и нигде его не ждал. А он, в свою очередь, уже устал ждать кого-либо. Он уже который раз за сегодня клялся себе, что обязан стать фюрером как минимум для того, чтобы навсегда искоренить всю эту груду ненужной, но обязательной бюрократии из и без того нервотрепной жизни военнослужащих. Любой ценой. Вот какому идиоту хватило мозгов распределить бюджет так, что каждому из старших офицеров досталось новое оружие, но не печатная машина? Проклятье. Рой еще помнил, как Ризе зачастую приходилось разбираться с кучей материалов помимо ревизионных списков и отчитываться за каждую пулю во время Общего перевооружения. Да, полковник положит всему этому конец и ради нее тоже. Точнее, ради ее зрения. Нельзя было допустить, чтобы над его собственной жизнью нависла смертельная угроза только из-за ошибки телохранителя, весь прошлый вечер не отрывающего глаз от плоскости бумажного листа… Но сперва нужно вернуть старшего лейтенанта на должность этого самого телохранителя. Черт. Еще столько работы, настоящей работы, а он все горбатится за этим. Это что, специально? Эдакий оригинальный способ перевязать лезущего не в свое дело полковника по рукам и ногам?.. Если это действительно так, то сложно было представить, кто с пущим раздражением относился к начальству: он, Рой Мустанг — к верховному командованию, или Эдвард Элрик — к нему самому… Эдвард. Мысль зависла на месте, увязла в прострации. Мустанг практически перестал моргать. Так все, безусловно, могло продолжаться очень и очень долго, если бы стук в дверь не заставил полковника оттаять, если бы тот не вздрогнул, не ощутил прильнувшего к мыслям волнения, не вскинул резко голову в естественной и очевидной надежде увидеть перед собой мисс Хоукай… Однако громадные, грозные, но робко выглядывающие из коридора рыцарские доспехи не имели с ней ничего общего. — Можно? — Как давно ты вернулся, Альфонс? — полковник принялся бесцельно поправлять бумаги и оценивать ущерб, нанесенный заляпанному отчету. Стоит ли удивляться, что он не чувствовал к истерзанной бумажке ни капли сострадания? — Сегодня утром, — мальчик-доспех подошел к столу Мустанга. Ни излишней застенчивости, ни торопливости не читалось в его шагах. Полковник без энтузиазма отложил в сторону одну стопку важной макулатуры, размял кисть, прокрутил в пальцах ручку с позолоченными инициалами и взялся за следующую. Он почти удивился, рассеянно поглядев на оказавшиеся на краю стола серебряные часы на длинной исцарапанной цепи, что тоскливо брякнули о лакированное дерево. — Вот… Вы как-то просили… В душе у Огненного полыхнул небольшой, но больно жгучий огонек горестного уныния, и огонек этот не поддался бы обычной воде. Казалось, нужно было сделать себе еще больнее, чтобы утихомирить наконец эту всегда нежеланную и неожиданную, разъедающую память неясность, которую он так ненавидел. Эти часы… Все, что осталось. Все, что могло напомнить о существовании человека, что когда-то беззаботно расхаживал по этим коридорам, сражался на улицах этого города и вселял надежду в сердца жителей этой страны. То, что этот человек был чьим-то миром. То, что от этого мира не осталось ничего, кроме сверкнувшей на свету тикающей безделушки. Мустанг покрутил ее в ладони, оглядывая как-то отстраненно: не то со строгостью, не то с сочувствием. Когда большой палец медленно прошелся по полированной дугообразной поверхности и примкнул к кнопке, открывающей крышку, звонкий, еще совсем детский голос Альфонса заставил напряженно вздрогнуть — настолько тот зазвучал резко, отрывисто… и серьезно. — Не стоит, полковник. Пожалуйста. Может, Рой и усомнился – но не имел никакого желания проверять догадки. Поддаваясь несвойственной, появившейся в его жизни лишь недавно пассивности, он отложил атрибут государственного алхимика в сторону, и его безучастный взгляд снова заскользил по очередному документу с четкой, темно-изумрудной печатью аместрийского герба. Альфонс лишь молча прошагал к окну. Он все понимал. Но как же сложно было примириться с тем, на кого теперь походил Огненный – когда-то энергичный, бойкий и способный на самые настоящие безумства. Только ли из-за часов Элрик-младший сюда пришел или его привело нечто другое, он и сам не знал, а теперь и не находился, что сказать. Уходить тоже не решался, а военный и не возражал — ровно так же, как не возражал бы, уйди он сразу же. Намерение навестить полковника после утомительных разъездов по стране уже давно сформировалось в привычку, не требующую никаких объяснений или оправданий — совсем как у лучших друзей, которым для встречи не нужно повода. Конечно, сдружиться с полковником аместрийской армии было задачей непростой, как и не особо нужной Альфонму, ровно как и для полковника не нашлось бы особым преимуществом близкое общение с душой ребенка, запертой в старых рыцарских доспехах… Но их никто не спрашивал.

Жизнь, бесконечная и могущественная, не задает вопросов. Она заставляет людей, немощных и недолговечных, бесконечно задаваться ими.

Их сблизила сила обстоятельств. Сблизила ровно так, что у Огненного алхимика отношения с Альфонсом за считанные дни сложились куда лучше, чем за целых три года с его старшим братом. И ровно потому, что оба они не видели Эдварда уже долгих два месяца.

Твое превосходство над самой судьбой бесспорно, пока ты не лишаешься самого дорогого.

Снежинки бешено метались и бились о стекло, как потревоженная пыль в заброшенном чулане. По фонарным столбам растянулись, кружась на легком ветру, разноцветные гирлянды; бурлящие очереди веселящихся горожан продвигались в сторону главной площади, где для них готовился ежегодный фестиваль, а у горизонта, на окраине Централа, сквозь пушистую заснеженную высь черным обелиском проступала старая башня, принадлежащая какому-то давно закрытому предприятию. Угрожающая и впечатляющая вышина, на удивление редко привлекающая внимание. Ветер мятежно взметнулся — белизна снова охватила мир и скрыла от глаз этот величавый и одинокий силуэт. Говорят, только рав в десяток лет выпадает на долю аместрийский столицы такая зима — безжалостная, неуемная. Теперь от такого количества снега Алу становилось не по себе: отчаяние истлевшей золой покрывало его запертую в железной клетке душу, не пропуская ни одного луча света даже во время редких солнечных дней… Братьям Элрикам, выросшим в мягком восточном климате, снег мог разве что сниться, но при появлении не вызывал у них не иначе как искренний, ребяческий восторг. Мягкая белизна сугробов и живой блеск инея позволяли им на мгновение позабыть о тяжком бремени, о совершенном грехе… Но сейчас и этот островок отрады пошел ко дну. Сейчас для Альфонса вьюга не являлась ничем иным, кроме как жестокой и своенравной разлучницей. Если бы только он уследил за Эдом тогда… Если бы… Он даже спустя месяцы помнил все с угнетающей ясностью, помнил всю ту ночь, так похожую на сегодняшнюю, когда до самого рассвета скитался по растворяющимся в снегах улицам Централа в поисках исчезнувшего буквально у него на глазах брата. Всего лишь один ускоренный шаг старшего, всего лишь одна секунда промедления младшего — и вот пропасть времени разверзлась между ними, и по сей день расходясь все шире с каждой пролетевшей секундой. И сколько бы ни прошло времени, забвению не поддавалась ни эта глубокая скорбь, родившаяся еще там, в пучине бури; ни тягота, какая блеклым налетом осела на золоте глаз Эдварда, когда он со столь внезапной решимостью передумал следовать за ксингской девочкой и вернулся обратно, полностью углубившись в себя. Каждый день в голове у Элрика-младшего слово в слово звучал их разговор, состоявшийся сразу после прибытия в столицу: — Напомни мне, Ал, — с гранитным спокойствием заговорил Эдвард, отвернувшись к окну гостиничного номера, открывающему неизменный вид на узкие обложенные брусчаткой проспекты и сгущающиеся над ними тучи: эта страшная зима тогда, три месяца назад, только подбиралась. — Мы ведь поклялись вернуть наши тела, чего бы нам это ни стоило? Та доля сомнения, с которой он говорил, что-то задела внутри: доспехи замерли и начали внимательно следить за неподвижным профилем, что серым силуэтом выделялся на фоне белеющих небес. — Эд, почему ты?.. — Я прав, Альфонс? Столько мыслей пронеслось тогда в голове, столько возникло подозрений, столько зашевелилось в душе неосознанного испуга. И ничто из этого не помогло предугадать всего того, что случилось так скоро, так молнеиносно… — Прав. Теперь больше всего на свете Ал хотел узнать, что было бы, ответь он иначе. Ответь он неправду. Что было бы, осмелься он наконец не позволить остановить себя одним только упрямым, аскетичным молчанием, которому Стальной алхимик придал себя. Теперь Ал сильнее всего на свете хотел понять, что заставило его брата сомневаться. Ал обернулся, еще раз взглянул на часы. Брат никогда с ними не расставался. Почему именно в тот раз он решил их оставить? Неужели на прощание? Мустанг как взрослый и как друг был и чувствовал себя обязанным перед Элриком-младшим. Это будто оставило на нем отметину. Стоило только ему задуматься о всем произошедшем и о том, что от него ничего не зависело, полковник, казалось, состаривался на добрый десяток лет, отчаянно пытаясь выловить из своей ослабевшей памяти все, что заставляло его строить невероятные, грандиозные планы на будущее, подстегнутые юношескими идеалами; что постоянно наполняло его мужеством и выдержкой, способностью принять свое прошлое и быть решительно готовым к будущему… что, в конце концов, попросту привлекало его как человека. Теперь не покидало ощущение, что весь свет отвернулся от Огненного, прежде чем он успел сделать хотя бы шаг по намеченному пути: люди, которым он доверил бы собственную жизнь, контролируются армейской верхушкой, наполненной вдоль и поперек по-детски слепыми и напыщенными недоумками; те, в свою очередь, поджимают хвосты перед гомункулом, и, вдобавок, в стране назревала шумная пора. Шумная и, вероятно, кровопролитная. И вот они, опекун и мальчишка, потерявший последнего члена своей семьи, держались сейчас спина к спине, средь тихого ужаса и мирного хаоса, словно так и должно было быть, словно они были к этому готовы. — Откуда ты на этот раз? — отрешенно спросил Мустанг. Это тоже было новой его особенностью: полковник зачем-то спрашивал то, о чем не желал знать. — Из Даблисса. Нужно было объясниться перед Учителем лично. Пресса ведь выдаст что угодно, кроме правды, — Ал слабо хмыкнул, а затем быстро, обнадеживающе и почти радостно добавил: — Она обещала помочь… Но много ли это давало? Локти Мустанга грузно упирались в стол, плотно сжатые губы скрывала сцепка перекрещенных треугольником пальцев. Он так и не ответил ему, даже не задал нового бессмысленного вопроса. Слышалось лишь немое звучание голой прохладной тишины. Так звучала безвыходность: лишь эхо надежды, лишь тень идеи, лишь давно затертый след жизни в глазах. Пожалуй, до этого мига полковник не осознавал до конца, насколько значим был на самом деле этот шумный и упрямый мальчишка с косой (которую по уставу он должен был состричь в первый же день поступления на службу), насколько он одушевлял это место, насколько огонь его стремлений был ярче и жарче безжалостного пламени, подвластного ему, Рою Мустангу. Раз так, то кем тогда на самом деле был этот Стальной алхимик? Огненный удивлялся и едва ли теперь мог поверить, что когда-то был способен понять своего пропавшего подопечного, давать оценку его способностям, решать за него… — В мое отсутствие что-то случилось, полковник? — когда это младший успел подойти к нему? — Всегда что-то случается. Это армия, Альфонс, пора бы уже привыкнуть, — государственный алхимик снова принялся заполнять бумаги. С каждым словом он звучал все небрежнее и холоднее. — Я не об этом. Случилось что-то. — С чего ты взял? — Рой не поднимал головы. — Глаза. — Глаза? — Ваши глаза, полковник. В них смотреть тяжелее обычного. Плоское и блестящее острие пера снова замерло, перестав выводить угловатые мелкие буквы. Мустанг наконец глянул на Альфонса как-то по-особому, и тот сразу же узнал этот взгляд, какой обычно был у полковника при разговоре с Эдвардом, — взгляд взрослого, удивленного мудростью ребенка. — Тогда я не советую смотреть мне в глаза. — Увы, даже если так… Вы никогда не узнаете, смотрю я или нет. У меня нет глаз, — прямолинейно напомнил Ал, не заметив, как военного передернуло. — Полковник, если это как-то связано с братом… — Не беспокойся, не все мои проблемы связаны с твоим братом. В это сложно поверить, конечно, но это так. — Разрешите, полковник. Что же тогда?.. — Ты сегодня настойчивее обычного. Зная вашу семью, скажу: не к добру это. — Не уходите от темы, пожалуйста. Вам все не привыкнуть, что беспокоить меня насчет происшествий — нормально? — Может, беспокоить насчет происшествий и нормально. Но связывать непременно каждое с исчезновением Стального — нет. Доспехи нервно дрогнули. В висках кольнуло: Мустанг только сейчас распознал в этой еле заметной дрожи тень болезненной безнадежности. Он надавил туда, куда не следовало. — Извини меня, Альфонс, — смиренно. — Я понимаю, что ты пытаешься зацепиться за любую параллель, но… — военный смолк. — Ничего, — Альфонс умел быстро взять себя в руки, и этому его умению нередко завидовал даже сам Эдвард. — Вы тоже меня простите. В конце концов, вам сейчас сложно… сдерживать себя. Это все из-за того, что случилось? «Вот плут! — пожаловался про себя полковник. — Хоть и он и ребенок, хоть ему и трудно, а даже в такой момент все равно выведать хочет как можно больше. Совсем как старший». — А ты не подумал, что это, например, дело государственной важности — военная тайна, которую я не имею права раскрывать никому из гражданских? Ал отрицательно покачал головой. — Нет, полковник. Это что-то другое. Вы никогда не боитесь своей работы. Снова этот удивленный взгляд. Похоже, Мустанг так и не научился как следует контролировать свое выражение. А ведь наверняка пытался! Альфонс громыхнул доспехами и быстро переместился на стул для посетителей, оказавшись лицом к лицу с полковником. Обеспокоенно изучал его непонятно откуда взявшиеся морщины на выжатом и застывшем, но все еще молодом лице, на серые впадины под глазами — такие честные и говорящие куда больше, чем любое слово. — Я понимаю, что вы чувствуете, — твердо проговорил Альфонс. — Всякий раз, когда брата одолевало отчаяние, он выглядел так же. К удаче, мне удавалось подоспеть вовремя и напомнить о всем том, что он выпускал из виду под давлением отчаяния. На первый взгляд у вас все иначе, но… Просто знайте, я понимаю. Мы с Эдом были друг у друга, а у вас, полковник, были ваши люди. Мы с вами находимся в одинаковом положении, мы лишены всего этого. И, мне кажется, если бы брат увидел нас сейчас, он бы нехило разозлился на обоих… Рой ухмыльнулся. Холодно, саркастично, не изменяя прежней апатии, но ухмыльнулся. Так и Эдвард всегда и воздействовал на людей — не позволял оставаться равнодушным. — Что же это?.. Выгляжу настолько жалким, что даже ребенок взялся поддерживать меня? — Не надо стыдиться. — Поздно. — Любой на вашем месте вымотался бы. Но сейчас я меньше всего на свете хочу, чтобы полковник Рой Мустанг падал духом. Они долго молчали. Они успели привыкнуть к этому — к постоянной статичности, к ежесекундному сомнению, к навязчивой неуверенности в собственных действиях. Ведь больше не было того, кто с наглым упорством потянул бы их вперед. Наконец Рой слабо и снисходительно улыбнулся. Сколько печали и в то же время одобрения было в этой улыбке. — Что ж ты… Так сильно печешься об остальных, когда сам находишься в опаснейшем положении, — он похлопал доспех по полированному плечу — металл отозвался легким приветливым звоном. — Все-таки ты гораздо сильнее Стального. Поменяй вас местами, и мне бы точно пришлось успокаивать твоего свихнувшегося братца. — Хотите сказать, в какой-то мере нам повезло? — Хочу сказать, что, возможно, где-то по миру сейчас разгуливает выживший из ума алхимик, и мы об этом не знаем. — Тогда я предлагаю поскорее исправить эту ситуацию: за сумасшедшего Эдварда Элрика Вселенная нам спасибо уж точно не скажет, — рассудил Альфонс. — Так что же, есть какое-то новое дело? А то мне уже не терпится связать его с исчезновением моего непутевого братца. Полковник легко рассмеялся. — Допустим, есть. — Вы расскажете мне? — юноша не сразу заметил, что его вопрос был больно схож с требованием. Мили секунды хватило, чтобы вспомнить о том, что никакой мимикой исправить свой тон не получится. Хмурость моментально наслоилась поверх остальных чувств — так бывало всякий раз, стоило вспомнить о своем холодном безжизненном теле. Но Ал быстро отбросил эту мысль-привычку и тревожно уставился на полковника в надежде, что его поймут правильно. И его поняли. Огненный ведь помнил свое обещание оповещать Ала о подробностях сложно объяснимых событий, временами потрясающих Аместрис, чтобы он самостоятельно мог искать зацепки для поисков Эдварда. Спецслужбам армии эта задача оказалась, как выяснилось, не по рукам. — Я покажу тебе. Полковник поднялся — послышалось сухое трение ножек стула о пол. Он рывками начал выдвигать внутренние ящики рабочего стола один за другим: из первого выполз свиток карты Аместриса, сразу же раскрытый на уже расчищенном столе и придавленный по периметру тоннами важных документов, из второго — стопка перевязанных белыми нитками картонных папок с зловещими заголовками «личное дело», разложенных в линейку. Элрик-младший внимательно наблюдал за отточеннымм действиями Мустанга: тот на странность быстро оживился. — Новости читаешь? — Каждый день, — у Альфонса и не было иного выбора. Помимо всего прочего, каждый день он штудировал десятки выпусков-ежедневок: любая незначительная статья, любое случайное слово могли бы стать зацепкой, способной помочь в поисках Эда. Ведь брат не умел иначе: попадать в передряги, рябью расходившиеся по стране, было его истинным призванием. И если раньше Альфонс мог только скорбно качать головой от непутевости старшего, то теперь он был готов на все, лишь бы тот вытворил какую-нибудь глупость, чтобы сразу же вычислить его местонахождение… Рой в ответ по-деловому кивнул и потянул за очередную ручку. Рядом с каждым досье оказалось по несколько газетных вырезок. Насколько мог понять Ал по размеру шрифта, каждая из них выступала в качестве ведущей статьи всего номера. Аккуратно разложив материал, полковник снова склонился и принялся чересчур усердно вглядываться во всё перед собой, — так, будто хотел заставить бумагу заговорить и доходчиво объяснить свое содержимое. Ал обогнул его и теперь стоял позади, вчитывался в выделенные черными чернилами заголовки:

«Героя Ишварской войны нашли повешенным в собственном доме». «Руководитель Комитета по безопасности мирного населения: смертельная доза как способ громко уйти в отставку?» «Генерал Р. обнаружен в наполненной кровью ванной». «Свидание со смертью при свечах! Зачем молодой перспективный генерал-полковник самовольно вкусил плавленного воска?» «Застрелился… Найдена под окнами собственного дома… Командир части… Петля…»

— Уж не знаю, какие уловки использует нынешняя пресса, — произнес Мустанг. — Вот только выдумывать чужие смерти она уж точно пока не додумалась. Недоумение нарастало с каждой прочитанной буквой. Будь у него вместо безжизненного шлема настоящее лицо, Альфонс бы непременно сейчас нахмурился и закусил чуть выпирающим клыком краешек губы, как он это всегда делал в детстве. Крупные стальные пальцы машинально прошлись по тексту, словно Элрик-младший всерьез проверял, все ли представшие перед ним сведения реальны… — Они все… Военные? — Интервалы между инцидентами — не более двух-трех дней. Всего жертв девять. О последней известие поступило три дня назад, так что сейчас все как на иголках — ждут очередной беды… Каждый раз разный город, разное время, разные люди, — алхимик поочередно развязывал и раскрывал папки. — Особо ничем не выделялись, каждому были свойственны как успехи, так и неудачи, но ничего из ряда вон выходящего. Премущественно средний командный состав. Никаких скандалов или сторонних покушений не случалось, никаких дисциплинарных взысканмй, никаких странных мотивов не выявлено. Особых привилегий и наград не имели, хотя, как видишь, есть и пара ветеранов Ишварской кампании. По рангами разброс большой — от прапорщиков до генерал-лейтенантов. Знали друг друга лично немногие. Все, что их связывает, — это должность в армии и… И факт доказанного, никем не подстроенного самоубийства, — молчание Альфонса показалось полковнику больно уж тягостным, поэтому он, сообразив, поспешно добавил: — Среди жертв нет ни одного государственного алхимика. — Не Шрам, значит. — Не Шрам. Он, насколько ты знаешь, бежал из столицы еще до… Два месяца назад. — Как вы сказали… Доказанного самоубийства? Это разве можно проверить? — пробормотал юноша со спокойствием скептика, пытаясь сосредоточиться на главном. — У нас налажена соответствующая экспертиза. К тому же, каждый год офицеров проверяют на суицидальные склонности. Диагносты подняли результаты их тестов — там чисто. Отпечатки пальцев, допросы очевидцев, анализ рабочей группы лучших криминалистов, подробное моделирование, иногда – повторно. Даже доктор Нокс подтвердил, а он в свое время был специалистом в этой области. «В области самоубийств военных?» — успело пронестись у Ала в голове. – ...А так как умирают не гражданские, за это дело взялись основательно и в своих выводах не сомневаются. И не смотри на меня так, Ал, я говорю как есть. — Все равно все это как-то… Стоп, Нокс? Неужели все зашло настолько далеко, что вы сотрудничаете с отставными?.. — Сам Центральный штаб не сотрудничает. После четвертой смерти тела решили транспортировать в Централ. Я подумал, что это шанс самому во всем удостовериться. — Удостоверились? — Да. Ал многозначительно склонил голову. — Да? Вы… неужели серьезно думаете, что… — Что все это «самоубийства»? А как ты сам считаешь? Смущает, что среди военных завелась мода лишаться смысла жизни? А кого такое не смутит, Альфонс? Да и потом, ты сам понимаешь, что такое работа в армии. В твоем распоряжении был наглядный пример… — Роя снова одернуло чувство вины: он пытался лишний раз не делать отсылок к пропавшему алхимику. Но выходило хуже некуда. — А кому как не военному, особенно участвовавшему в вооруженных стычках, знать по-настоящему, что такое «семья», как сложно ее создать и сохранить, какую необычайную ценность она представляет?.. «Да уж, полковник, — непроизвольно подметил Элрик-младший. — Это, конечно, прямо про вас». — …Нет, Ал, – разогревшись, продолжал Огненный. – Ясно, что при таком раскладе никто из них не пошел бы на это по собственной воле. Только вот игнорировать факты еще глупее, чем слепо верить в россказни. Все уже случилось, и как-то ставить это под сомнение ни к чему. — Если это все-таки истина, — решительно проговорил Элрик-младший, следуя подсказкам своего опыта, — то за ней может скрываться еще одна. Что насчет карты? — Карты? — поморщился полковник. — Да, вот этой, — доспех отодвинул немного газетные выдержки, раскрывая пестрый разворот. — Вы же ее первой достали… и уже забыли? — А, это… Всего лишь предположения. — Я так и знал, что у вас есть что-то на этот счет, — облегченно выдал Ал. — Как показывает практика, иначе и не выходит, — полковник вытянул из шуршащего вороха красный карандаш, сверился с материалами и долго «прицеливался», прежде чем чертить. — Для начала, скажи мне вот что, Альфонс. Я уже говорил о том, что у всех жертв были семьи. Значит, им определенно было перед кем извиняться, было что сказать напоследок. Но ни на одном месте смерти не было найдено даже намека не предсмертную записку. Абсолютно ничего. Будто в момент отшибло память, и человек попросту забыл, зачем ему жить. Как думаешь, что это может значить? — Не было сил? Времени? Возможности? — Или необходимости… — Что вы имеете в виду? — Сам посуди: были силы на склоне лет сделать сотни шагов вверх, чтобы шагнуть лишь единожды вниз; было время отыскать прочную веревку и свить крепкую петлю; была возможность спокойно набрать ванну и спокойно замарать ее собственной кровью, в то время как по дому расхаживали пятеро детей и любимая супруга. Все, что ты перечислил, у них как раз имелось. Но что тогда? Как можно не заметить тех, кто был твоей жизнью, и так легко придать себя смерти; не заметить, что ты устал, и все равно идти; не заметить, что в соседней комнате люди, и все равно равнодушно давиться воском? Я думаю… То есть мне кажется… что им больше нечего было сказать. Будто кто-то уже вскрыл их головы, покопался там и озвучил все самое потаенное. Кажется, Альфонс почувствовал, как по ту сторону Врат его настоящее тело съежилось от колючего холода. — Хотите сказать… Все это не просто подстроено? Их довели до самоубийства? Каким образом? Что-то вроде гипноза? — Возможно, — маслянистая красная линия начала подниматься по салатовым равнинам Запада к бурым вершинам Северного плоскогорья. — Но во время общей военной подготовки в академии работают специальные медицинские подразделения, обучающие не поддаваться на различные провокации и сохранять себя даже при сильнейшем психологическом воздействии. Не похоже на гипноз — вслепую военного не взять. — Вслепую? Тогда, может быть… Просто «зоркий» разговор? Может, провокатор точно знал, что говорить? — Хм… Уже более похоже, — отозвался Рой. — Как там притча гласит? Врата, какими бы высокими они ни были, не остановят пролетающую в небе птицу. А теперь взгляни-ка, — он закончил соединять, подчеркивать названия населенных пунктов и подписывать даты. — Города, где это происходило? — Да. Я подумал, что может выйти нечто вроде алхимического круга или его элемента, но… — они оба глядели на почти что ровную линию, похожую на оставленную хищным когтем кровоточащую царапину, которая разрезала Аместрис по диагонали. — Согласись, больше похоже на туристический маршрут, составленный молодой леди без фантазии, чем на план диверсии. Эдакое «смертоносное турне» или «скверная командировка», как бы выразилась пресса. Тут виной даже не группировка: та бы скорее рассеялась по стране, чтобы расследование зашло в тупик. Здесь орудует один человек, и ему требуется время, чтобы перебираться с места на место и определиться с очередной жертвой. — Или не человек. Карандаш глухо хрустнул в напрягшихся пальцах полковника, и он отложил его. Чарующий предсмертный шепот притягательной женщины пеплом осыпался по его памяти. Женщины с философским камнем вместо сердца. — Тем паче. Но разве они не привыкли действовать скрытно? Зачем им это? Бессмыслица выходит. Так или иначе он знатный смельчак, если не скрывает своего маршрута. — Если не скрывает, то почему следователям не удалось перехватить его? Ни за что не поверю, что они так слепы до закономерностей. — И правильно сделаешь. Выявить следующий город, где должно было произойти новое «самоубийство», удалось сразу. И не ошиблись. И пытались предотвратить.Только, похоже, убийца жертв выбирает броском игральных костей: как я сказал, их ничего не связывало. Где тут возможность разузнать, кто следующий? А уберечь каждого нереально. — Согласно этому пути, дальше — только Драхма, — задумчиво объяснял себе Ал. — Надеешься, что этот маньяк просто уберется за границу? Сомневаюсь. — Я тоже, просто… — Альфонс удрученно вздохнул. — Но все же, зачем кому-то это понадобилось? Разузнать все до последней детали, довести человека до такого состояния — не самый простой путь. Я бы даже сказал, это самый непростой путь. — Ты мыслишь в правилом направлении. А если и не в правильном, то по крайней мере в таком же, в каком и я, — Мустанг собрал руки на пояснице и медленно перебрался к окну, где еще недавно стоял Альфонс. Его будто в момент укутала тяжелая душевная слабость. — Чтобы ответить «зачем», нужно узнать «почему». Почему именно самоубийства и именно военных? Это ведь действительно чертовски трудно, поэтому не проще ли просто убрать того, кто тебе мешает, каким-то другим способом? Ты можешь ответить? — Сразу? Нет. — Хорошо. А если я перефразирую: как бы ты отнесся к тому, что я бы по некоторой причине в конец отчаялся да и бросился головой в снег прямо отсюда, с шестого этажа? Альфонсу вовсе не хотелось представлять ничего подобного. Но ответил он честно: — Я бы решил, что вы слабый человек. И что вам было бы не под силу стать фюрером, потому что в таком случае отказались бы от себя и своей мечты. — В точку, — подхватил Огненный алхимик и со всей серьезностью обратил к нему взгляд. — А теперь представь, что творится в десятке городов, напичканных такими же юными горячими умами, как твой. Юноша не отвечал. Не мог. — Это прозвали Аместрийским кризисом. Мидстон, Аттенри, Лур, Канфол, Сноудрон, Виктория, Южный и Центральный Деррибрен, Норс-сити — эти города, кроме, пожалуй, последнего, — элементы новой линейной агломерации, решение создать ее было принято уже после Ишварской кампании. Они еще совсем «молодые» и сейчас являются активно развивающимия экономическими центрами, были основаны вдалеке от враждебных границ, и поэтому сейчас 70% их населения — уехавшая на заработки молодежь, для которой зверства армии не более чем сказки. Идеальная среда для пропаганды, — государственный алхимик настороженно затих. — Ты понимаешь, что может произойти? Мальчик молчал с минуту. — …Это поэтому? — Что именно? — Поэтому я никогда не видел ни одну из газет, которые вы мне показали? Потому что они выпускаются только в этих «молодых» городах. Верно? Губы полковника неопределенно дрогнули: он то ли гордился догадливостью и меткостью мысли Альфонса, то ли начинал ее бояться. Не успел Элрик-младший сделать усилие, чтобы хоть как-то развить собственную мысль, как тревожный стук в дверь полностью завладел вниманием обоих алхимиков. — Полковник Мустанг! — из проема высунулась большеглазая обмокшая физиономия запыхавшегося дежурного. Он настолько метался из-за важности собственного донесения, что не сразу вспомнил отдать честь. — Полковник Мустанг, очнулась! Ал непонятливо перевел плечами. — Машину. Бегом. — Уже! — довольно выкрикнул дежурный и мигом унесся прочь. Его стремительный, но прерывистый голос еще какое-то время слышался вдалеке. Рой сорвал со спинки стула и натянул форменный китель — все это время он расхаживал в полураспущенной засаленной рубахе — и с твердым выражением двинулся в угол кабинета — к рогатой вешалке с пальто. — Полковник? — озабоченно промямлил Альфонс. — О кое-чем я не успел упомянуть, — проговорил Огненный. — Я сказал, что жертв было девять. Но то, что одной из них, последней, удалось выжить — нет. Альфонс пораженно выдохнул. Он ринулся за исчезнувшим в дверях полковником. — Заприте здесь, — приказ Огненного пыльнул по вздрогнувшему смотрителю, выдавшему мимоходом свое отработанное «так точно». — Генерал-лейтенант из Северного Штаба, — полковник на ходу принялся лаконично просвещать Альфонса в детали дела. Тот еле за ним поспевал. — Адъютант подоспел как раз вовремя: еще бы минута — и конец. Состояние было критическое, трехдневная кома. Вчера доставили в Централ: здесь уж точно позаботятся должным образом… — Постойте-ка! — почему-то военный не послушался. — Что вы хотите от человека, только что вышедшего из комы? И разве это не работа военной полиции? — Хм? — полковник остановился и приглушенно, с угрожающей осторожностью спросил: — А ты бы оставил все как есть? Думаешь, я могу оставить без присмотра хотя бы одно подозрительное дело, зная, кто стоит во главе страны? — И вам разрешили?! — шокированно сыпал Ал. — Мне просто не запрещали. На улице творилась настоящая чертовщина. У главного входа в Штаб, выпуская клубы выхлопного дыма, полковника ожидала специально снаряженная для суровых погодных условий служебная машина, утопающая в снежном вихре. Полы пальто взметнулись вверх, как только за них дернул режущий холодом ветер. Тем самым холодом, который Альфонс не чувствовал уже много лет. Элрик-младший неуверенно остановился на гранитных ступенях, схватившись отчаянным взглядом за отдаляющегося полковника. По сознанию промчалась свора худших воспоминаний. Спина дорогого Алу человека, стремительно исчезающая в туманном безумии погоды. Снова. Снова настало время остаться одному. — Что-то неважно ты выглядишь, — ехидный тон Мустанга развеял уже успевшую охватить Альфонса грусть. — Думаю, тебе тоже не помешает прогуляться до больнички. Там есть дежурный мозгоправ. — Полковник… — шепот, робко поблескивающий светлой радостью. Приятное тепло дружеской улыбки и – терпеливого ожидания.