Голос

Душно и горячо, точно в облаке раскаленного пара... Тошно, будто опившись розового масла, будто объевшись розовых лепестков... Страшно... Что со мной происходит?.. Огромные глаза, цвета сирени, наполненные слезами ужаса, крохотные пальцы, сжимающие его плечи, дрожащее, но податливое тело между ним и землей... Прошу тебя... Умоляю... Кипящим маслом в голове растекается жар, сминая сознание до полубезумия... Сожри её. Целиком. Сломай, сожги её. Поглоти всю, без остатка. Он подорвался, хватая воздух пересохшим ртом в тщетной попытке вдохнуть полной грудью. Темнота, взорвавшись разноцветными огнями, постепенно таяла перед глазами; свежий запах ночного леса потихоньку вытеснял из головы тошнотворный розовый дурман. По позвоночнику скользнули капли пота, он передернул плечами, привычно сжались пальцы на древке алебарды. Которая это по счету уже ночь? Третья? Или четвертая?.. Он не считал до этого и не хотел начинать. Хак дышал тяжело и медленно, и постепенно сердцебиение возвращалось к нормальному ритму. Он уже знал — по прошествии нескольких ночей нетрудно было догадаться — что дело тут не только в чешуйке. Она лишь тронула внутри него нечто, что трогать не стоило... она как будто лопнула шарик с гноем — и теперь внутри него все заплывало этой мерзостью, не давая дышать. Принцесса... Его маленькая богиня, на алтарь служения которой он принесет столько жизней, сколько потребуется. Его солнце, которому он поклоняется лишь в темноте. Его горизонт, к которому он не стремится приблизиться — за которым следует, не опуская глаз. Как теперь дышать рядом с ней?.. Днём он равнодушно будет следить за ней, как положено телохранителю; он будет делать свою работу, как делал много дней до сих пор, работу привычную, немного утомительную, но никогда — скучную. Днём голос в его голове поутихнет, превратится в навязчивый, но тихий шепот где-то на грани сознательного и бессознательного, и нетрудно будет отвлечься, отвязаться от него. Днём он будет насмехаться над своей богиней, дразнить своё солнце, шутить над своей госпожой. Смотреть, как она надувается, обиженная, слушать её угрозы, уворачиваться от тумаков и давить, давить, давить дрожь, охватывающую внутренности от каждого взгляда её, жеста, слова в его сторону. Он делал это годами; у него хорошо получалось. Ночью же... всё по-другому. Ночью шепот превращается в крик, металлом звенящий в его голове. Ночью воздух становится ядом — и почему-то пахнет розовым маслом. Во сне, посреди дурмана, где оживают и до неузнаваемости искажаются страхи... во сне, где в руках его нет силы, а в сердце — воли... в глубине этой бездны, где кажется, ничего не должно быть кроме темноты... почему-то раз за разом... раз за разом — она. Она, пугающе земная, достижимая, протяни руку — коснешься. И он протягивает. И он прикасается. Звезды перемигивались слабо, поддернутые пеленой легких облаков. Зверь сидел неподвижно, прислонившись к дереву, и казалось ему, что даже со своего места он слышал, как дышала она в темноте. Его жизнь и его погибель, его благословение и его проклятье. Та, к которой сводились все его мысли и все желания, все его страхи и чаяния. Смысл его жизни, причина его безумия. Его надежда и его отчаяние. Его принцесса.