Покер с Джокером

      Бригада приехала буквально минут через пять. Четверо мужиков, все в штатском, прошли в квартиру. Следом за ними пошел и врач скорой помощи. Вот как чувствовал, что его помощь понадобится. Только хотел спросить можно ли скорой уезжать, как из квартиры высунулась голова бравого старшего сержанта Головко Владимира Викторовича.       — Скорая еще тут?       — Тут, — раздалось у самого его уха.       — Давай заходи.       — На трупы смотреть? Чего я там не видел? Меня живые ждут. А ты вызывай труповозку.       — Поумничай мне, давай проходи, говорю, — повернул голову к Кате и Марго, — и вы зайдите, с вами хотят побеседовать.       — Марго, я боюсь трупов, — Катя вцепилась в рукав свекрови.       — Катенька, живых нужно бояться, мертвые не кусаются.       В комнате, куда вошли Катюша с Маргаритой, было накурено и очень жарко. Взгляд Катерины выхватил из группы людей врача скорой помощи, который склонился над телом девушки, лежащей в очень неудобной позе. Было что-то смутно знакомое в ее силуэте. Лицо рассмотреть было невозможно, оно было залито запекшейся кровью, волосы тоже были в крови, но все-таки было видно, что они светлые. Ноги девушки были связаны, а руки как раз сейчас развязывал какой-то мужчина. Врач аккуратно пытался снять клейкую ленту с ее рта.       Катя еще подумала, что это нелогично, нужно было все оставить, как есть, это же улики. Но тут врачу удалось снять скотч и девушка застонала. «Слава Богу, живая», — подумала Катерина и увидела такое, что у нее голос пропал. Марго подошла поближе к фигуре, лежащей на полу, презрительно на нее посмотрела и тронула носком туфли.       — Вот дрянь! Все не угомонишься никак? Ну что, сходила в разведку? Очень надеюсь, что наша милая Анджела научила тебя Родину любить.       — Марго, ты чего? — спросила опомнившаяся Катя.       — А ты не видишь, кто тут прилег отдохнуть? Доктор, да умойте ей уже лицо, хочется взглянуть в ее бесстыжие глаза.       Но доктор не слышал Марго, он оказывал помощь, решившей проверить на прочность скалку, Кире Юрьевне. Судя по всему ситуация была не так, чтобы комична, потому что Кирюша стонать-то стонала, а вот глаза сфокусировать на каком-либо объекте ей не удавалось, сказать что-нибудь членораздельное ей не удавалось никак, да и дыхание у нее было поверхностным и затрудненным.       — Что с ней, доктор? — Марго казалась обеспокоенной.       — Черепно-мозговая, не видите?       — Куда вы ее? — спросила Катюша.       — В больницу скорой помощи, — буркнул врач, когда Киру, зафиксированную на носилках, уже выносили на лестничную площадку.       — А вторая-то тетка где? Тоже ожила? Или разлагается помаленьку? — задала вопрос Маргарита Рудольфовна, как только торжественная процессия с носилками скрылась за входной дверью.       — Живая! Ей нашатырь нюхнуть дали, она и ожила, вот только боимся, что захлебнется, — раздался голос откуда-то из глубины квартиры, — пьет воду, как не в себя.       — Ну, так сушняк, очевидно, — усмехнулась Марго, и совсем было собралась пройти на кухню, как Катюша потянула ее за рукав.       — Покер с Джокером, Марго. Бежим отсюда. О, это будет блестящая партия! — У Кати заблестели глаза.       Невестка со свекровью быстренько дали показания, как они пришли, как не дозвонились и как вызвали милицию. Затем Катя аккуратненько расспросила того, кто отдавал распоряжения, что же здесь произошло, но он только развел руками: — Бытовуха, какая-то. От обеих спиртным за версту разит.       Вечером во Владимир прибыли хорошие знакомые Андрея Павловича, господа Филин и Рулин, адвокаты. Один из них пошел в первую городскую больницу, в отделение травматологии, другой — к следователю районной прокуратуры. Оба получили более чем щедрые гонорары, оба были более чем проинструктированы.       Утром следующего дня Андрей, Альбина, Маргарита и Катенька выехали в Москву, увозя с собой два замечательно оформленных документа и одно заявление на увольнение. За джипом Жданова, ехала машина с Борисом Филиным и Борисом Рулиным, а за ней следовала карета скорой помощи с VIP пассажиркой на борту. Киру Юрьевну перевозили в частную клинику города Москвы. Дело о проникновении в чужое жилище с непонятной целью и о смелой обороне этого жилища было закрыто.

***

      Вам интересно, что придумала Катя на сей раз? Как всегда, комбинация была проста и эффектна.       Никому не нужно было, чтобы эта история была доведена до суда, а значит попала бы и в прессу. А она попала бы, можете не сомневаться, потому что фигура Воропаевой Киры Юрьевны была довольно известной в мире гламура. На свет божий было бы вытащено все грязное белье Тихоновой Анджелы Альбертовны. Что сказала бы сдуру перепуганная баба, того и самой ей не ведомо, что на язык бы упало, о том и трещала бы, а вот то, что журналисты не обошли бы своим вниманием Альку, это и к гадалке ходить не нужно. А зачем девчонке вся эта грязь на темечко? Ни к чему это ей. Вот, посовещавшись, наши герои и решили, как задавить проблему в зародыше.       Борис Рулин поговорил с Кирой Юрьевной, предварительно выяснив, что кроме ушиба головного мозга, средней тяжести, Кирюша в награду за свое нездоровое любопытство получила так же ретроградную амнезию. Как услышала, что Андрюшенька на два дня уехать собрался — помнит. Как ехала за их машиной до Владимира — помнит! Даже как следила за Андреем и компанией — помнит! Как оказалась в квартире Анджелы, что там делала и как получила удар — не помнит, хоть ты бейся головой о стену!       Рулин позвонил Филину, который в это время улаживал вопрос с гражданкой Тихоновой, переговорил с ним минут пяток, и подсел к постели Воропаевой.       — Кира Юрьевна, боюсь, что дело замять никак не удастся. Вам придется отвечать по закону. Перевезти вас в Москву мы тоже никак не можем, ибо вы подписали подписку о невыезде, уж простите мне мою тавтологию.       — А что я сделала-то?       — Как что? Вам инкриминируется проникновение в чужое жилище и нападение на его хозяйку.       — Мне? Я проникла в чужое жилище и напала на хозяйку? Вы что, с ума сошли, что ли?       — Что вы, Кира Юрьевна. Что вы делали в чужой квартире, незнакомого человека? Или вы знали Анджелу Альбертовну?       — Так зовут эту женщину?       — Значит вы даже имени ее не знаете? Вы следователю уже сказали, что не знаете ее имени?       — Да!       Борис встал, подошел к окну палаты. Потер ладонь о ладонь, поднес руки к вискам, словно задумался, запереживал. Затем резко подошел к постели стукнутой, наклонился к ней, словно сломанная жердь и сказал:       — Плохо, Кира Юрьевна! Все очень плохо! Соседка Тихоновой видела в дверной глазок, как вы звонили, вам не открыли, и тогда вы взломали замок и вошли в квартиру Анджелы. Соседка слышала крики Тихоновой: — «Спасите», но побоялась вмешаться. Она уже опознала вас по фотографии. Но это не самое страшное.       — Бред! Я в плохом детективе?       — Увы, слова соседки подтверждаются показаниями самой пострадавшей.       — Вы что, издеваетесь? Это я пострадавшая! Я!       — Ну, она тоже, мягко говоря, пострадала. Но самое страшное не это.       — А что? — Кира уже готова была к истерике. — Что я еще натворила?       — Жданов Андрей Павлович и его невеста, Екатерина Валерьевна Пушкарева, так же подали на вас заявление о преследовании и угрозах.       — Я их не преследовала и не угрожала.       — А что же вы делаете во Владимире, позвольте спросить? Что это, как не преследование? А уж о ваших угрозах свидетельствует каждый в «Зималетто». Кира заплакала, и Рулину стало ее жалко, поэтому он не стал ее дальше запугивать, а быстренько перешел ко второй части «марлезонского балета».       — Но все обвинения можно снять! Все! И с вас сегодня же снимут подписку о невыезде, и мы отвезем вас в Москву, в частную клинику, где за вами будет надлежащий уход. Ну, не хотите же вы, в самом-то деле, разделить участь брата. Вам нужно будет только написать заявление в милицию, что вы не имеете претензий к гражданке Тихоновой, написать заявление об увольнении из «Зималетто» и помнить, что любое ваше приближение к Андрею Павловичу или Екатерине Валерьевне ближе, чем на сто метров и вся эта история завертится с новой силой.       Через десять минут Борис Рулин позвонил Борису Филину.       — Я везу тебе ее заявление. Действуй.

***

       — Ну что, Анджела Альбертовна, дела наши плохи.       — Померла?       — Нет, но состояние критическое. Поэтому сейчас, пока она еще жива, пока она еще в сознании, она готова подписать бумагу о том, что не имеет к вам никаких претензий. Но в обмен на это она требует, чтобы и вы подписали вот эти две бумажки.       — Ты что держишь меня за дуру? Да что бы она не подписала сейчас, если она отдаст Богу душу, меня все равно посадят!       — Не посадят. Она готова так написать заявление, что будто бы это она взломала вашу дверь и проникла в квартиру, а вы только защищались.       — Ого! А вот это совсем другое дело. А ну-ка давай мне бумаги, я посмотрю, что там такое. Только ты учти, пока от нее заявления не будет, я все равно ничего не подпишу.       Борис передал Анджеле два листка.       Один из них был отказом от материнских прав на Тихонову Альбину Павловну, в одном из пунктов отказа было написано, что она, никогда не будет иметь к девочке никаких материальных претензий никогда в дальнейшем, и ни при каких условиях.       Вторая бумага была пострашнее, в ней Анджела признавалась в торговле детьми, шантаже, и всех своих аферах.       — Ага, я сейчас подпишу эту бумагу, а потом Пашка со своей старой мымрой меня посадят? Вот как раз по этой бумажке и посадят!       — У вас нет выбора, вам придется это подписать и поверить честному слову Ждановых, что этой бумаге они дадут ход только в случае вашей попытки нового шантажа или если вы будете пытаться мешать жить и гармонично развиваться Альбине. Ну, а если не подпишете, пойдете в тюрьму за попытку убийства. Это, конечно, если вам очень повезет. И еще… Если девочка захочет с вами видеться, никто этому препятствовать не станет.       — А на черта мне видеться с девочкой? Только сердце рвать.       «А оно у тебя есть, сердце-то?» — подумал Борис, а вслух сказал:       — Так я приглашаю нотариусов?       — Зови, но подписывать буду только когда увижу заявление этой Киры.       Через два с половиной часа все было закончено. Анджела поплелась домой, даже не изъявив желания попрощаться с ребенком. Дело было закрыто. Бумаги бережно спрятаны в папку. Филин и Рулин получили свои гонорары. Можно было ехать в Москву.       Оставалось последнее — поговорить с девочкой…