Сломаны, но не сломлены

В десять лет тебе не нужна известность. Ты просто не задумываешься о ней, вот и все. «Известность в десять» — даже звучит комично. В двадцать все складывается совершенно иначе, с точностью до наоборот. Успех в таком возрасте принято мерить как раз уровнем популярности и общественного признания. Скверный возраст. Возраст пираний и акул. Безусловно, существуют молодые люди с иным мировоззрением, ведь я сужу исключительно по себе, это сугубо мой жизненный опыт. «ИМХО», как говорит нынешняя молодежь. Молодежь… В тридцать лет я уже отнес себя к зрелым, но являюсь ли я таковым в действительности? Можно ли седину в волосах принимать за зрелость? Не знаю… Но я знаю, что в тридцать ты постепенно начинаешь убеждаться в том, что для счастья достаточно получить внимание лишь одного человека, стать для него героем, кумиром в его глазах. И я счастлив, что мое желание иметь фандом в лице одного единственного человека — осуществляется. Этот самый человек бережно ощупывает нежными пальцами мою спину, устроившись сзади. Франческо гелиевой ручкой неспешно ведет линию от одной моей родинки к другой. Щекотно. Хочется сделать ему замечание: «Что ты можешь увидеть в темноте? Все глаза себе сломаешь». Но вместо этого я осекаюсь и только спрашиваю: — Красиво получается? — Ага, — не сразу и как-то задумчиво отвечает мне Чес, а потом выдает то, что заставляет мое сердце пропустить удар, — сделай меня своим. Я застываю. Мысли в моей голове начинают сталкиваться друг с другом, перемешиваясь в сумбурную кашу, а я судорожно перебираю про себя варианты: чего он хочет? Очередная прихоть? Разворачиваюсь на кровати к нему лицом и с минуту наблюдаю за тревожным взглядом Франческо. Он не блефует. Набираю в легкие воздуха. — Ты и так мой, милый, разве ты мог думать как-то иначе? — Ды нет же, Эм. Я не о том… Сделай меня своим, как своих бывших… любовников. Малой нервно сглатывает и моргает, а я пялюсь на него, не найдясь с ответом. Франческо же напористо «подталкивает»: «Подчини меня». Господи… — Я не понимаю, зачем тебе это нужно. Почему ты просишь меня об этом? Малыш, ты уверен в том, о чем просишь? — Я уверен, Эм. Я так хочу! Хочу принадлежать тебе и гордиться этим. Ощущать заботу… нет, даже опеку. Да! Хочу, чтобы меня опекали, как маленького. «Как маленького»… Ты и есть ребенок, Франческо. Ребенок без детства, которое ты сам у себя украл. Мой милый… Брошенный, одинокий и никому не нужный — он ищет заботы, даже будучи готовым признать власть над собой. Власть ли? И кто над кем властвует? С этими вопросами к самому себе я лягу спать, сгребя Франческо в охапку, но прежде снова спрошу у него, уверен ли он в своих желаниях, на что получу утвердительный кивок. Все лишь кивок, а мои внутренности забиваются под ребра в одну кучу. Эти разговоры будят во мне вожделение. Положение только усугубляет нога уснувшего Чеса, нашедшая покой в области моего паха. Я долго лежал в постели и думал, следя за светом на потолке от проезжающих машин, что мог бы быть сейчас запредельно счастлив, если б мое сердце не разрывалось на части. Мой бедный, трогательный мальчик… Ненавижу себя за свое желание и свинцовую тяжесть в пижамных штанах. Я ненавижу себя за то, что сами мысли об обладании этим юным цветком уже дарят мне нездоровое, жаркое чувство. Но даже ненависть к себе не спасает меня от возбуждения… После работы следующим вечером я куплю все необходимое и снова прокляну себя несколько тысяч раз к ряду. Около самого порога перед глазами вдруг возникнет образ Димки, и я закашляюсь, давя в себе непрошеные слезы. Шагну вовнутрь и увижу Франческо. Голого. С одной лишь тонкой простынью на покатых плечах. Как любил носить ее Дима… — Привет, малыш. — Привет, — улыбается мне одними губами. Во взгляде читается печаль, нервозность, ожидание, нетерпение. Или его глаза — это зеркало моих же чувств? Не знаю… — Как прошел твой день? — В ожидании… Я не замечаю, как мы оба переходим на шепот, словно стены подслушают наш разговор. Ставлю пакет у двери, разувшись, и подхожу к мальчишке. Поджав губы, я оглаживаю его хрупкие плечи, затем веду рукой по его кудрявым волосам. Мои движения лишены легкости и мягкости, но полны глубокой нежности, пусть и грубоватой. Наклоняюсь к его уху. — Ты еще не передумал, маленький? — Нет… я мечтал об этом. И представлял весь день, как ты будешь держать меня своими крепкими руками. У меня скоро яйца лопнут от напряжения, Эм. Мои губы невольно трогает улыбка. Из его уст такие фразы всегда звучали крайне пошло, похабно и грязно. Но чертовски вкусно. Настолько, что я захожу за его спину и подаюсь вперед, уложив голову на его плечо. Шумно втягиваю в легкие его неповторимый запах, отчего, уверен, кожа мальчишки под простынью уже покрылась мурашками. Я, как дикарь, пью аромат немытых волос Франческо и нахожу в этом что-то животное, но совсем не постыдное. Кусаю его за загривок. — Мы можем остановиться в любую минуту, если ты этого захочешь, — я уже откровенно рычу и зализываю место недавнего укуса. — Ты так в этом уверен? — Бросаешь мне вызов, малыш? — Я бросаю к твоим ногам собственную жизнь, Семен! Господи, разве ты сам не хочешь сделать меня своим? Теперь Чес кричит. Голос его дает петуха с непривычки на первых словах, я усмехаюсь. Меня забавляет, как Чес завуалированно пытается меня заставить подчинить его, неловко называя БДСМ-практику «деланием своим». Мне кажется, будто в воздухе гудит напряжение. Я слышу его. Мне сложно и тошно от того, что меня, блять, заводит все эти его ужимки. Меня заводит осознание того, что Франческо сам падает в мои объятия, словно мотылек, летящий на свет. Чувствую себя последней скотиной и достаю из пакета предмет. Чес даже не догадывается… — Помнишь, чему я тебя учил? Давай, ты же знаешь, что делать. Когда я оборачиваюсь, Франческо уже стоит на коленях, скинув покрывало. Восторженно вздыхаю от этого зрелища, будто в первый раз… — Умница, мальчик… Очень… хорошо. Я купил это для тебя. Примеришь? — Да… — А? — Да! — Я не слышу… — Да… господин. — Молодец. Вижу, как загораются глаза Чеса, когда он смотрит на тонкий ошейник из кожи. Парень было тянется руками к своему новому украшению, но одергивает себя, когда я цепляю к ошейнику специальный ремень, присев на колено. — Нравится? — Очень. Спасибо, господин. — Не жмет? — Нет, все в порядке, господин. Спасибо… — Хорошо, — киваю я, — тогда вставай. Наматываю ремень на руку и чуть грубовато толкаю мальчика в спину между лопаток и наблюдаю за тем, как Франческо ускоренно перебирает своими жеребячьими ножками по паркету. Моя ягненочек. Глупенький… Добравшись до гостиной, cнова толкаю его вниз лицом на диван. Подлокотник оказывается под его задницей так, что она прелестно задрана кверху. Чес потирается членом о подлокотник. Я прижимаюсь пахом к нему, обозначая свое возбуждение. Ведем себя, точно звери. Мне нравится это… Оглаживаю ягодицы своего мальчика и чувствую, как он дрожит от напряжения под моими ладонями. А, может, ему просто страшно? — Не бойся, мой маленький. Ты справишься, я уверен, — шепчу ему, словно кто-то еще кроме нас слышит, что мы немного нарушаем правила. — Спасибо… давай. Прочищаю горло и нарочито громко и сурово спрашиваю: — Ты помнишь стоп-слова? — Да, господин. И я… помню. Мне не нравятся они, потому еще раз интересуюсь о том, не хочет ли Чес изменить их. Тот только затравленно машет головой в стороны, и я решаю не мучить его зазря. Снова прохожусь рукой по ягодицам, по расселине между ними и… ударяю. Не сильно, но достаточно для того, чтобы Франческо испуганно вскрикнул и обернулся назад. — Не бойся. Я не собираюсь тебя пороть. Ты ни в чем не провинился. Я лишь хочу немного разогреть тебя. Справимся? Принципиально не употребляю это слово лишь в обращении к нему. Если и идти до конца, то только вместе. Я уже не хочу иначе. Франческо быстро кивает мне, напрочь позабыв о правилах с перепугу, и я не решаюсь его за это наказывать. В другой раз… А сейчас я просто пару раз пошлепываю его и тяну на себя ремень, который не выпускал из рук все это время. Франческо картинно выгибается в спине и задушено стонет. Кряхтит, без конца облизываясь и блаженно прикрывая глаза. Ему нравится, я знаю. Но ему, видимо, не слишком нравится, когда я кусаю его, прокладывая дорожку от одного плеча к другому. Мальчишка шипит сквозь зубы, вернее, даже втягивает воздух. У меня самого сводит от этого всю нижнюю челюсть. Зло толкаюсь в его задницу, отчего Чес сползает на диван. Ногтями едва царапаю его смуглую кожу, но малой уже чуть ли не визжит, за что получает очередной, но более хлесткий шлепок по бедру. Туже натягиваю ремень, как поводья, и кусаю Франческо за нежную горячую мочку. Уши у него очаровательно пылают красным, как знак «стоп» светофора. — Будь тише. Не веди себя, как отпетая шлюха — терпи. Я даже не трахаю тебя, а ты уже бьешься в судорогах. Я еще ничего не сделал. Пока… — Ох, Эм, — жалобно пищит Чес, и этот звук звенит в моих брюках. — Тшш, не надо… — Достаточно, я не хочу больше. — Малыш, мы только начали. Не бойся меня… просто доверься. Франческо скулит весь тот промежуток, пока я вылизываю его. Он со слезами на глазах, обернувшись ко мне, спрашивает: «Почему?». И я объясняю, что БДСМ — это вовсе не жестокость. Это прежде всего забота со стороны верхнего и полное доверие от нижнего. И Франческо взрывается, словно праздничный фейерверк, от моих слов. Ластится ко мне, трется щекой о мой пах, пока я расстегиваю молнию на брюках. Он касается своим языком моего члена, но я одергиваю его, словно неразумную собачонку. — Не смей лезть туда, куда не просят. Будь терпеливее и сдержаннее, Франческо! Я дам знать тебе, если потребуется, будь уверен. А пока просто откройся мне. — Простите, господин, — виновато проговаривает мой мальчик и тут же отзывается на мою полу-просьбу — полу-приказ. Еще сильнее выгибается в спине и раздвигает свои половинки двумя руками. Смотрю безотрывно на тугое колечко мышц и сам плавлюсь от одного вида. Лезу в карман, достаю пакетик фольги и вскрываю его зубами. Пока раскатываю презерватив по своему члену, Чес не отпускает ягодицы и покорно держит их. Покорно. — Мой терпеливый малыш. Умница. А теперь оближи, — подношу два пальца к его губам на ощупь, — соси, маленький. Сегодня обойдемся слюной. Франческо вылизывает своим гладким языком мои пальцы, полностью запускает их в рот и насаживается головой, при этом пошло причмокивая. Лижет долго, неторопливо, напоследок обильно смочив пальцы слюной. Какой молодец… Когда я проталкиваю сперва один, а затем и второй палец в тело своего мальчика, он уже даже не старается сдерживать себя: кричит в голос, копируя поступательные движения. Он кричит от того, что терпел все это время. Ждал, представлял и терпел. Я запретил ему даже касаться себя, пока я не приду. Теперь же этим занимаюсь я. Мой член налился кровью и стал пульсировать еще несколько минут назад. Желание оглушает, и я слышу только мерзкий протяжный писк в ушах. — Я трахну тебя. Трахну так сильно, глубоко. Я буду трахать тебя, Чес, как мартовскую кошку. — Эм… господин… трахни меня уже, бога ради! Франческо путается, теряется в словах, а я уже плюю на игру. Я просто вхожу в него… Мы оба протяжно стонем. Я — глубоко, мальчишка — гораздо звонче. В голове проносится мысль о том, что нам нужно спеть вместе однажды, и тут же исчезает, когда я снова подмахиваю бедрами вперед. У меня стоит пелена перед глазами, а Чес кричит. Отстегиваю ремень от ошейника, складываю его и стегаю им по спинке дивана. Франческо вздрагивает, сильнее сжимая меня в себе, даже не догадываясь, что это может быть больно. Швыряю этот ремень в сторону, не заботясь о том, куда он отлетит. Пусть все катится к чертям! Ускоряю темп и хватаю Франческо за его сальные волосы. Утыкаюсь носом в его голову — запах грязной головы Франческо сносит крышу. Пахнет чертовски опьяняюще. Куда сильнее, чем ароматы шампуня, кондиционера и прочей херни… Я рычу в его макушку и вколачиваюсь со всей силы, двигая мальчишку по обивке дивана. Уверен, что потом у него будут болеть колени… Но сейчас я хочу его. Чес уже хрипит, захлебываясь в своих стонах. Он истерично хватает воздух, скребя ногтями по дивану, весь трясется. — Кончай, маленький. Ты весь дрожишь. Давай. — Эм… Эми-и… аха… а-ах… — Вот так, вот та-ак, мой хороший. Мой маленький, любимый мальчик, тише-тише. Я пережидаю его судороги. Он бьется так, что чуть ли не скидывает меня с себя. Его еще долго потряхивает, а потом Франческо замирает. Выхожу из него, стягиваю резинку и уже помогаю себе рукой. После нескольких резких движений кончаю вслед за Чесом с глухим рыком. Заваливаюсь на мальчишку и принимаюсь вылизывать его за ухом, в самом ухе и всю поверхность. Я посасываю ее, втягивая в свой рот. Чес издает подрагивающие звуки и возится подо мной. Я перехватываю его за плечи и переворачиваю на свою грудь. Так он заснет — измученный и уставший. На моей груди, прислушиваясь к рваному ритму. Вскоре откроет свои глаза и сквозь улыбку попросит воды, не в силах даже дойти до кухни. И я пойду за стаканом холодной воды… покорно.