Сломаны, но не сломлены

Вот и все. Все… Не могу поверить, что это случилось… Он просил меня подарить ему всего вечер, один только сраный вечер…, а я оставил его и теперь смотрю на идеально сложенные на груди руки, и мне хочется уложить их иначе, разрушив эту нарочитую аккуратность. Слишком сильно пахнет ладаном, меня даже начинает тошнить. К горлу подкатывается комок, когда я отвожу взгляд от гроба, чтобы рассмотреть небольшую церквушку. Снова смотрю на покойного и тогда меня немного отпускает. Но чем дольше я гляжу на него, тем сильнее мне кажется, будто он… дышит. Но он не дышит… Мне позвонили из больницы еще позавчера в ночь и сообщили о смерти. Я не думал, что все так быстро кончится, я рассчитывал на то, что еще есть время. Что еще не все потеряно… Вот так всегда… ты считаешь, что в кармане у тебя заваляется лишний денек, но ты его сам же где-то просрал. Я не верю… Все кажется каким-то нереальным, все эти перешептывания звучат будто под водой, глаза болят, в голове словно скопилась жидкость, я весь опух. Все кажется сном — я даже наивно щипнул себя за руку. Наверное, поэтому я уже не плачу. Я жду, что скоро проснусь. Я и думать не мог, что меня так накроет. Что в глазах запляшут звездочки и загудит в ушах. Я знал, что будет тяжело, но не знал — насколько. — Это должно было случиться, Семен. Он болел… — Да, я знаю… Гляжу на его слипшиеся волосы. Будто в морге ему даже не помыли голову, настолько она сальная… И лежит он как-то неровно, правое плечо слишком сильно прижато к краю гроба, а между левым — слишком большое расстояние. Я не смогу его подвинуть, слишком тяжелый. — Держись… — Я в порядке… в порядке, — шепчу я и сжимаю пальцы на моем плече. Легче не становится, но осознание того, что у тебя есть поддержка немного сглаживает углы этой боли. Чес не решается обнять меня, не желая зазря мозолить глаза моим родственникам и доводить мать до истерики. Та стоит с сестрой и заходится судорожным кашлем. Она рыдает уже добрых двадцать минут без остановки. Теперь начинает кашлять и икать одновременно. Закатываю глаза против воли. Меня напрягает эта обстановка. Хочу уйти, ведь с отцом я уже простился. Тем более — я заплатил за всю церемонию, оплатил услуги в морге и все, что с нас требовали там. Вернее, я заплатил и нам все организовали. Я лишь привез костюм. — Твой отец гордился бы тобой. Ты очень сильный, Эм, — Франческо позволяет себе коснуться головой моей руки. Плюю на мнение других и коротко целую мальчишку в макушку. — Нет, родной. Ему было бы все равно. Он звонил мне только по своей нужде. — Мне все равно очень жаль. — Мне тоже, Чес… мне тоже. Я никогда не думал, что мой отец может умереть. Даже когда тот признался, что у него рак. Он сказал, что ему необходимо попрощаться со мной, иначе душа его будет неспокойна. Я же ответил ему, что все это — чушь, что он поправится, и тогда это наваждение пройдет. Нам больше не придется играть в трогательные «дочки-матери». Теперь нам не придется больше ни видеться, ни созваниваться, ни ненавидеть друг друга. Тем более и без того приглушенное чувство презрения куда-то ушло. Осталась только усталость, тревога за Чеса и печаль. Да, мне тоскливо и до противного печально. Я не любил своего отца, но мне жаль. Мне ужасно хочется спать. В самолете сделать это было невозможно. Оказалось, что Франческо ужасно боится летать, и мне приходилось без конца обнимать его, чтобы хоть как-то успокоить и отвлечь. Чес сразу же полез целоваться ко мне, и я уже готовился встретить косые взгляды, но на нас обратила внимание лишь одна женщина лет сорока и понимающе кивнула мне. Когда мы приземлились в России, я снял номер в гостинице. С одной кроватью. Я, должно быть, зря сделал это, ибо тогда я почувствовал этот контраст менталитета русского народа и жителей Германии. Женщина на ресепшене смерила нас своим тяжелым взглядом и все-таки выдала нам ключ, не забыв смачно цокнуть языком. Тогда мне страшно захотелось съездить ей по морде. Но вместо этого я ей молча подмигнул, видимо, тем самым оскорбив «невинную особу». И обнявшись с мальчишкой, мы ушли в свой номер. Я снова не смог нормально поспать, мучаясь от жажды и духоты. В моей голове все время роились мысли об отце, о том, что с его уходом я потерял часть себя, каким скверным бы мне это ни казалось. Я думал о том, что совсем не могу уберечь своего мальчика. Мы так беспомощны… В этот момент я впервые за долгое время заплакал. На мои редкие шмыгания носом проснулся Франческо. И маленький дьяволенок не нашел ничего более лучшего, чем предложить мне… себя. Я забылся… Но лишь на одну ночь. А теперь я стою перед свежевырытой могилой, которая вскоре будет мне сниться в кошмарах. На вопрос, хотят ли родственники еще раз взглянуть на усопшего, я только махнул рукой, мол — им решать. Сам же отошел на два ряда подальше. Со стороны может показаться, будто я плачу, но я ушел курить. Нервы ни к черту. Когда меня обнимают со спины и прижимаются к ней всем телом, я понимаю, что это — Франческо. Тогда я даю волю эмоциям. Плачу…