Сломаны, но не сломлены

Даже летом бывают такие ночи, когда за горячий чай с лимоном и имбирем можно душу продать. Даже летом бывает так зябко, что какая-нибудь застиранная толстовка становится самой незаменимой вещицей. Даже летом порой хочется погреть замерзшие ладони у костра. Рядом со мной на качелях сидит Франческо и кутается в какую-то фиолетовую куртку, которую ему одолжила Фрид — наша соседка. И даже женская куртка мальчишке откровенно велика. Я закрываю глаза. Мне так не хочется видеть, как похудел мой любимый человек. Видеть в его глазах усталость, вызванную не просто одной ночью без сна, а накопленную годами. Я закрываю глаза и сквозь веки вижу звездное небо. Кажется, будто оно сверкает так ярко, что даже самая глубокая ночь не способна накрыть нас своим темным одеялом. Под серебряным куполом ты чувствуешь себя непобедимым и… всемогущим. Почти как в детстве. На крыльце горит фонарь, у которого кружат и бьются несколько настойчивых бабочек. Одна из них оказывается поумнее — подлетает снизу и, обжегшись о лампу, замертво падает на пластиковый стол. Отворачиваюсь, и в глазах стоит яркий свет лампы. Я даже не сразу понимаю, что рядом с нами присаживается муж Фрид и протягивает нам две кружки. По запаху понимаю, что это то ли горячий шоколад, то ли кофе такой. Делаю глоток. Вкусно. — Погода сегодня не радует, ребята. Нужно было все-таки вчера собираться. — Я вчера не мог, Виг. — У него работа, — едко произносит Чес, обиженный моим частым отсутствием, выглядывая из-за моего плеча. Теперь у меня начался рабочий сезон, полный аврал, и пока есть возможность, мне нужно выкладываться по максимуму, биться в любые двери, пусть это пока и не очень-то получается. — У всех работа. Отдыхать тоже нужно уметь, — лениво проговаривает Виг и закладывает руки за голову. Качели под нами начинают немного поскрипывать, и я замечаю, как растягивается пружина сбоку от меня. В этот момент из дома выходит Фрид, тоже с кружками, но на подносе. — Ребята, что вы там пьете? Виг, опять ты свой кофе предлагаешь? Это же вредно! Мальчики, вот, — девушка ставит поднос прямо на колени мужу и забирает у нас с Чесом кофе, заменяя его на новые напитки, — это охлажденный чай. Попробуйте. Очень вкусно. Не то, чем вам тут этот хозяин поит. Попробуйте. Фрид очень суетливая дама, чего не скажешь о ее муже. Виг — спокойный, даже пофигистичный. Мы познакомились с этой парой в больнице. Они тоже проверялись на ВИЧ. И что приятно — их нисколько не волнует, что мы с Франческо — любовники. В их обществе нам не приходится строить из себя тех, кем мы не являемся, а потому наши перешептывания и даже мимолетные поцелуи не вызывают никакой неприязни. Мы чувствуем себя намного свободнее. Не сказать, чтобы нас как-то задевала реакция людей, которые узнавали о наших отношениях, но то, что в подобных ситуациях ты чувствуешь себя немного скованно — это факт. Фрид слегка полновата, и я удивляюсь, как она помещается четвертой на качелях. Спрашивает, не нужен ли нам сахар. — Зачем мне сахар, когда со мной Франческо… — Ой, Эм! Прекрати пошлить, — визгливо тараторит мальчишка и смешно сводит свои брови. Прекрасная ночь. На моих часах уже почти половина второго, но не в одном глазу… Возможно, всех срубит, как только мы доберемся до подушки. Наверное, поэтому Виг пошел тушить костер, Фрид же убежала хлопотать вместе с мужем, а мы с Франческо так и остались сидеть на качелях. Он все равно не любит проявлять свои чувства на публике. Никогда не любил. И даже если люди когда-нибудь начнут умиляться двум геям, то даже тогда Чес не станет целоваться на глазах у окружающих. Он считает это слишком интимным и личным, в чем я его, собственно, полностью поддерживаю. И только оставшись наедине, Франческо позволяет себе положить голову на мое плечо. Я зарываюсь носом в его волосы, что сильно пахнут костром и сигаретами, хотя мальчишка не курит. И этот запах вперемешку с его собственным заставляет меня улыбнуться. Вероятно, так выглядит счастье. — Завтра мои результаты придут. Сходишь со мной? — куда-то в шею спрашивает Франческо и елозит на месте. Я чувствую его волнение, и оно передается на меня. В животе неприятно крутится боль, но я стараюсь не подать виду. — Куда же я денусь? — Мало ли. Опять работа или… — Чес. Перестань, правда. Я же сказал, что схожу с тобой. — Ладно. Думать о том, что будет завтра, совершенно не хочется. Что ждет нас? Мы не знаем. И совсем не хотим рушить эту удивительную ночь. Вот так просидеть бы всю жизнь рядом с ним, сжимая тонкие пальцы, согревая их в своих ладонях. — В туалет хочу, — Франческо смотрит на меня, словно ждет одобрения. — Так иди. — Не хочу один. Пошли со мной. Я даже не успеваю ответить, а Чес уже тянет меня за руку. И так всегда. Он постоянно тащит меня за собой, и с ним я готов хоть в преисподнюю спуститься, лишь бы только с ним. После двух бутылок портвейна на двоих с Вигом меня тянет на лирику. Хотя я полностью соображаю, что происходит вокруг, но не успеваю за тем, как Франческо ловко прижимает меня к кирпичной стене дома и тычется губами в мои. — Я люблю тебя. Люблю. Не бросай меня. Никогда! Слышишь?! — Я тоже люблю тебя, малыш… Голос получается растерянным, ведь я никак не ожидал такого шквала эмоций. А Чес все жмется ко мне, потираясь пахом о мое бедро. Щекой трется о мой висок, целует шею, снова губы. Кусает, лижет, и опять кусает. Дышит уже сбивчиво, через раз, и я прерываю это сумасшествие, схватив его в охапку. Мне приходится сжать волосы Чеса в ладонях, чтобы задрать его голову выше, призывая посмотреть мне в глаза. — Кажется, кто-то просился в туалет. — Я не хочу ни в какой туалет. Я тебя хочу! Мы опять целуемся, на этот раз более слаженно. Его ледяные руки свободно гуляют у меня под одеждой, и мы находим силы отцепиться друг от друга только когда начинаем слишком громко причмокивать. Хватаю мальчишку за руку. — Куда ты ведешь меня? — Не все же по углам сосаться. У Фрид потрясная поляна на заднем дворе. Погнали, я покажу тебе. И мы бежим. Как дети бежим, держась за руки. Господи, как я счастлив сейчас! Это ликование, эта эйфория, я будто заново влюбился в Франческо. Я только сильнее люблю его. Когда мы добегаем до места, я спотыкаюсь о что-то твердое, и мы падаем вместе прямо на сырую траву. Небо над нами словно беснуется. Оно переливается разными огнями, кричит, и я слышу сумасшедший визг звезд. Франческо хохочет, схватившись за живот, и затихает, когда поднимает вверх свои глаза, и в них я вижу созвездия. — С ума сойти… — Да… я весь вечер слежу за ними. Они хотят сказать нам что-то очень важное. Нас никто не услышит, но отчего-то хочется говорить шепотом. Видимо, робея перед таким величием, невозможно громко кричать. — Ты пиздецки пьян, Эм. — Нет… вовсе нет. Послушай. Неужели ты не слышишь? Франческо, смущенный моей болтовней, как-то тушуется, но по его лицу я все-таки вижу, что он старается прислушаться. И то, как меняются его эмоции, говорит о многом. Он слышит. — Не может быть… — Угу. Ты тоже слышишь этот свист? — Семен, это же… невозможно… Невозможно. Глупое слово, написанное где-то прозрачными чернилами. Ничего не значащее, бессмысленное, не имеющее вес. Когда я смотрю в небо, мне кажется все возможным. Мне кажется все прекрасным, особенно его лицо. Лицо моего бога. Я видел лицо бога, и я счастлив. Счастлив быть здесь и чувствовать своим плечом тело Франческо. Видеть, как с небесного полотна срывается одна блестящая звезда и летит вниз прямо к нам в раскрытые ладони. Слышать этот звездный шум и дыхание моего мальчика. Знать, что все — хорошо. Знать, что сейчас — самое время, что я делаю все правильно. Так, как надо. — Франческо Черетти, — мой голос дрожит, как никогда, — Я бесконечно счастлив, что ты сейчас рядом со мной. Для меня было настоящим благословением встретить тебя тогда в той душной электричке. И ты перевернул мою жизнь, и поэтому я прошу принять предложение моей руки… Франческо вскакивает и садится обратно на колени передо мной. Полное непонимание. Шок, удивление — все отразилось в его прекрасном лице. У меня дрожат руки, дрожит все тело. Кажется, что сама земля дрожит под нами. Все вокруг мигает, пульсирует, движется. Горит, мерцает и сообщает о том, что мы делаем все… правильно. — Что? Ты делаешь мне… Эм! Это же… — Невозможно, я знаю. Но, милый… Мы уже столько раз плевали на запреты, плевали на предрассудки и прочую чушь, которой люди привыкли полоскать себе мозги, передавать ее из поколения в поколение, точно бесценный дар. И небо мне свидетель — я готов снова и снова разбиваться у твоих ног, как эти звезды, гореть для тебя, освещать твой путь. Франческо издает непонятный звук. Он опускает голову и закрывает глаза ладонью. — Ты же не веришь в брак, я думал, что ты убежден в том, что… в том, что женитьба — это формальность… — Но именно это люди делают, когда любят друг друга, верно? — Господи, мы сейчас похожи на ужасных манерных педиков. Будто мелодраму смотрю. — Ты ее не смотришь, малыш. Ты в ней играешь. Мальчишка истерично смеется в ответ, и я прижимаю его к себе. Такого родного, любимого. В такие моменты особенно остро осознаешь, насколько ты влюблен в человека, как сильно он дорог. — Плевать! Чес, плевать на то, как мы выглядим. Господи, да, мы геи! Мы жополизы и жалкие даватели. Да! Но мы, блять, любим друг друга. Так, как никто никогда не любил. Только мы готовы позаботиться друг о друге. Это ли не любовь? — Я даже не знаю, что тебе ответить… — Просто ответь мне «да». Я так надеюсь, так жду и вместе с тем боюсь ответа. Боковым зрением замечаю, что на нас смотрят Фрид и Виг, обнявшись у фонарного столба. Мое зрение работает, кажется, на всех фронтах. Я вижу танец самого неба над нами, вижу, как падает слеза Франческо с его щеки мне на ладони, точно юная звезда. На нас смотрят миллионы глаз, но нам плевать. Я жду одно только слово… — Хорошо… — Что? — Давай сделаем это, — Франческо улыбается мне той самой улыбкой. Детской, невинной, любимой. — Скажи… — Да… Да! Я выйду за тебя. Выйду за тебя! И сейчас все становится на свои места. Все вокруг принимает ту форму, тот облик, который зовется истинным. С согласия Франческо все вокруг начинает двигаться в верном направлении. Плевать, что будет завтра. Сегодня мы молоды, влюблены и бесконечно счастливы. Мы не чувствуем ни боли, ни усталости. И это ощущение вовсе не ложно, оно витает вокруг, и оно волшебно. Мы — живые, мы не сломлены. Плевать, что будет завтра. Сегодня нам рукоплещет само небо.