Сломаны, но не сломлены

«Спеши любить». На самом деле — это потрясающая фраза. Особенно когда любовь всей твоей жизни в один момент может оставить тебя… одного. Я всегда был уверен в том, что слова вроде «живи настоящим моментом», «не трать свое время» — чушь собачья. Впрочем, я до сих пор в этом прочно убежден. Подобные советы совсем не имеют вес, когда ты сам лично не поймешь, что времени у тебя катастрофически мало, чтобы тратить его впустую. Меня все еще раздражает, когда побитые жизнью люди пытаются «научить» окружающих правильно «отрываться на полную катушку». Но это не мешает мне поступать точно так же… Спешите жить, друзья. Мы порой даже не подозреваем, насколько коротким является наше существование на земле. И не стоит напрасно тешить себя иллюзиями о вечной жизни, ведь жизнь — только здесь. Жизнь там, где вы сейчас. Иное нам не дано, оно непостижимо. Чертовски страшно засыпать с человеком, целовать его спутанные волосы и беспрерывно думать, сколько же ночей припасено в кармане, сколько еще поцелуев отведено нам судьбой. От подобных мыслей у меня резко печет в глазах и кричать хочется. Так, чтобы до хрипоты, до мяса в глотке, будто это как-то поможет избавиться от той боли, что сидит в груди. Родная неплохо устроилась, и теперь уже едва ли поменяет место жительства. Это страх на грани истерики, ибо я — здоровяк, живой кусок мяса с приличным «сроком» за плечами готов разреветься, как мальчишка. Особенно по ночам, лежа в своей постели. Такая тоска берет, аж живот сводит. Маешься, терзаешь себя, изводишь, но продолжаешь жить ради одного человека. Спешишь… — Последнее время ты какой-то другой… — Это плохо? Какой? Я накручиваю завитки волос Франческо себе на палец, а он устроился сбоку, положив голову на мою голую грудь. Мы не встаем уже пару часов после того, как проснулись. Даже зубы чистить не стали. Прямо какая-то энергия распада вокруг, ничего не хочется. Мальчишка доверчиво вскидывает на меня свой взгляд. По крайней мере — мне так кажется. Его большие глаза дарят мне ощущение, словно на меня смотрят с тем самым наивным обожанием, о котором пишут в книгах. — Не знаю… домашний, что ли. Ты даже серьги носить перестал. Вспомни хотя бы, как ты одевался, когда мы встретились в первый раз. — Э-эй! — тянет Чес в своей привычной манере, отчего я начинаю беззвучно смеяться, — чем тебе моя одежда не угодила? — Да все нормально. Я просто вспомнил ту майку на два размера больше. А еще джинсы. Они, блин, уже чем твои кости. Хотя сейчас ты такие же носишь. Франческо после моих слов шустро вскакивает и встает передо мной на четвереньки, а я не могу удержаться, чтобы не поцеловать его чуть ниже поясницы. — Зато моя упругая попка в них выглядит еще круче. — Упругая? Да ладно… Дай-ка попробую. Я тоже встаю на кровати и начинаю слегка шлепать Чеса ладонью. Он гулко смеется. — Дурак! — По твоей вине, — валю Франческо на кровать, толкнувшись пахом в его зад. Трахаться сегодня я не собираюсь. Сегодня я мысленно вернулся в то время, когда буквально раздевал взглядом мальчишку, когда наблюдал за ним в электричке. Он так забавно подставлял свое лицо солнцу и жмурился от света, а ветер ласково трепал его волосы. Я был готов вылизать его тату за ухом, обласкать во всех местах, овладеть им. Тогда я не знал о болезни и, кажется, был по настоящему счастлив… Я осознал, что после признания Франческо мне постоянно страшно. Я боюсь за нас, за него и за себя тоже, чего скрывать. И от этого мне ужасно стыдно. Сегодня опять появилось желание сесть за свою писанину, которую Сашка громко называл романом. Желание писать вовсе не ликующее, оно вымученное, выстраданное. И мне просто кажется, что если я не буду работать, то боль победит и разорвет меня на части. Возможно, в этом есть свой смысл… — Ладно, хорош прикалываться. Лучше давай обсудим, какие у нас планы на сегодня? — Шею себе свернешь так, сядь нормально. Отсутствие планов — тоже план. А так мне нужно немного поработать, потом можем с тобой сходить куда-нибудь. — Куда? — Куда пожелаешь, мой хороший. В ответ мальчишка дарит мне свою улыбку и эти ямочки. Милые, милые ямочки на впалых щеках. Но в итоге мы никуда не идем, потому что Чес нашел мою писанину в ноуте… Это когда-нибудь должно было случиться, я знал! Но все не решался хотя бы элементарно поставить на ноутбуке пароль. Блять… Чес догадывался о том, что я пишу, и почему-то у нас никогда даже не было разговоров по этому поводу. А сегодня я получил сполна: Франческо уже минут тридцать сидит перед экраном ко мне спиной. Я боюсь смотреть на него, на эмоции, возникающие у парня по мере того, сколько страниц он прочел. Текст еще не большой, я даже удалил пару особенно жалких глав. Только это не спасает ситуацию. В этой истории все. Я писал о нашей интимной жизни, о бытовухе, да обо всем. И теперь мысль о том, как Франческо воспримет все это, оставляет меня в ужасе. Не в состоянии больше слушать шум ноутбука и собственное тяжелое дыхание, я иду заваривать себе кофе на кухню, но руки у меня настолько ватные, что сил нет даже на это. Господи, неужели я так сильно волнуюсь? Бросаю все к чертовой матери и просто сыплю быстрорастворимый в чашку и заливаю все это безобразие кипятком. Давлюсь кислятиной. Как говорила мама — через «не хочу». Просто мне нужно себя чем-то занять. Хм, как глупо. В моем положении стоило бы пить что покрепче, а не этот паршивый порошок. Допить у меня не получается. Выливаю все в раковину и достаю пачку сигарет, пока меня не видит Франческо. Выбиваю одну сигарету и нервно затягиваюсь. Кстати, здесь очень дорогие сигареты. Почти пять евро за пачку. Немцы считают, что повысив цены на сигареты и алкоголь, они получат здоровую нацию. Как же… Возможно, есть смысл в том, чтобы постоять и подышать в окошко, но я все равно прусь в комнату к мальчишке, бросив окурок в форточку. Франческо ничего не говорит про запах, потому что он… плачет. Его слезы всегда делали из меня безвольную куклу. Я все еще не умею не замирать каждый раз, когда Чес решает развести сырость. Шумно вдыхаю-выдыхаю. Неровно, вибрирующе. — Это правда? Эм? Я по голосу понимаю, что Чес не злится и не ревнует. Еще он не зовет меня полным именем, а значит, дело в другом… — Он умер, да? — Да, малыш. Умер. — Там ведь и ты. Это про тебя. Саймон — это Семен. Ты просто заменил имена. И юноша… ты ведь любил его. Любил. Верно. И до сих пор люблю. Поменял имена, место действия, время, но не смог поменять ход событий. Хотел бы я все изменить… — Как он умер, Эм? Почему? — мальчишка, кажется, успокаивается окончательно и закрывает ноутбук. Чес готов слушать, показывая это всем своим видом, и я не могу игнорировать его. — Он погиб, — сажусь в кресло, подперев подбородок рукой, — разбился на машине, когда ехал с друзьями с дачи поздно вечером. На парней мчался нетрезвый водитель, и тот, кто был за рулем, попытался свернуть, но автомобиль перевернуло в кювет. Окно было открыто, Дима… Понимаю, что глаза начинает резать. Это было давно, но происходит словно сейчас. Слова, произнесенные вслух, звучат несколько иначе, чем в моей голове. Говорить об аварии оказалось труднее. — Он сидел с краю, и его просто придавило. Димка выпал из окна. Я… я точно не знаю, как это произошло. Он был еще жив, когда я приехал. Улыбался мне… пытался улыбаться, держаться ради меня. А в карете скорой помощи жаловался, что ему холодно. Он действительно остывал… и укладывал мои руки себе на рану. Мы уже тогда не могли ничего сделать. У него разорвало внутренние органы. Димка умер уже в больнице. Он звал меня все это время. Я вижу глаза Чеса — влажные от слез. Спешу обнять его. — А что с остальными? — Все остались в живых, кроме Димки. Мне сказали, что он один был не пристегнут. — Ты любил его… — Надо полагать. Франческо скорее утверждает, не спрашивает. И я рад, ведь я не знаю, что ответил бы тогда. Мне не ясно, как стоит отвечать на подобные вопросы человеку, которого любишь, который находится с тобой в данный момент. Я люблю их обоих. Совершенно по-разному, ведь невозможно любить одинаково сразу двух. И дело вовсе не в том, любишь ты больше или меньше. Главное — как. Я любил Диму, как отец любит собственного дитя. Наши чувства были полны целомудрия и какого-то отцовского уважения. Любовь к Франческо — неправильная. Я влюбился в него, когда мне было уже тридцать пять. Ему — двадцать. Совсем ребенок. Сломанный, раненый ребенок. Мы влюбились не так, но… но. — Мне так жаль… так жаль, — задушенно шепчет Чес в мою шею, а я баюкаю его, как малыша. Ведь… — Я знаю, родной, знаю. Прости меня, что все так вышло. Не стоило тебе… — … нет! — резко перебивает меня Франческо, и я замолкаю, — все правильно. Я бы не хотел, чтобы про меня забыли. И ты молодец, что пишешь, ведь он жив в твоей книге. Он такой же, как и там. Милый, веселый и живой… он всегда будет улыбаться тебе именно так, как ты писал. Не думай, я не против… Мне становится чуть легче после его слов. И все-таки мы остаемся дома.