Городской шаман

Но я встаю посреди ночи, мне хочется спасти тебя

И наплевать спасенья ли ты правда хочешь!

Я здесь в начале января, немного сумасшедший от движения,

Полностью от тебя. Хоть боль уходит,

Никто не верит, хоть убей,

Но я вернусь к тебе чистым в полном покое. © Loc-dog про любовь *The Perishers — Trouble sleeping*

      Вопреки ожиданиям, выспаться как следует не удалось.       Я долго ворочался на кровати, прислушиваясь к каждому шороху за стеной: беспокоился, как там Раф, упрямо пожелавший уснуть именно в своей комнате и дойти туда именно на своих двоих.       Полчаса молчаливой пытки. Ровно столько мы всем семейством терпеливо наблюдали его мучительное продвижение по логову. И всё равно он выбесился, когда Лео не выдержал и протянул руку.       Позже, когда все разошлись, я спустился в лабораторию, чтобы отыскать костыли, на случай если Рафу снова приспичит куда-то пойти. Вернувшись, я не заходил и не стучал, просто оставил их там, где он обязательно увидит, прислонил к стенке у его двери.       И после отправился наконец к себе. Но даже в собственной постели покоя не нашёл. В полной темноте и тишине на меня по новой навалились тревоги и сомнения. Я заснул, не заметив момента, когда тягостные мысли перешли в сны.       Мне снились братья, снились тупиковые споры и обидные упреки, которые они кричали мне в лицо. Лео смотрел с презрением, Майки с жалостью, а Раф просто разворачивался и уходил. И я оставался стоять, медленно умирая внутри.       Когда открыл глаза, дело шло к полудню, кожу на щеках стягивало от соли. Я чувствовал себя разбитым как физически, так и морально.       Мы и до этого дня крайне редко делили пробуждение пополам, но сегодня без Рафа стало особенно горько. Тоскливая тишина соседней комнаты будто бы тоже плакалась мне о том, как несладко сейчас её обитателю.       Я протянул руку к шершавой поверхности, представляя, как он там, за этой стеной. Может, ворочается в беспокойном сне? Может, уже проснулся и сейчас прижимается к ней панцирем, бессознательно ища близости.       Пролежал так минут пять. Стена оставалась немой. И мой взгляд упал на запястье — браслет всё ещё там. Вчера, во время нашего разговора, я мысленно клялся, что уже утром его на мне не будет.       Я хотел всё прекратить, сказал, что это честно по отношению к братьям. Но будь у меня в ту секунду хотя бы подозрение о взаимности, пожертвовал бы я тогда нами?       Приходится признать горькую правду, я тот ещё эгоист. Решился порвать с ним, только когда убедился, что мы безнадёжны и не увидел другого выхода для сохранения нашей семьи. И закрывая глаза, признаюсь себе даже в большем: нет, при других обстоятельствах, я бы так не смог. Прежде, даже без гарантий, даже без уверенности, я рисковал всем ради этого и считал, оно того стоило.       И да, стоило дойти до края, чтобы в последний момент услышать: «Ты мне нужен». А затем: «Никому не позволю разрушить это».       Он не врал. Не умел врать о таких вещах. Честность в целом его самая жестокая и одновременно самая прекрасная черта. Будь Рафу все равно, я бы ушел под стрекот воображаемых сверчков. Но он сказал это. Сказал так, будто и сам только тогда понял, чего хочет.       Руку пришлось оторвать от стены, прижать к лицу, когда дыхание внезапно перехватило. Чего это я так разволновался? Но ответ тут же пришёл сам собой. Потому что впервые за долгое время позволил себе надеяться.       Конечно, можно справедливо возразить, что дела значат больше слов. В большинстве случаев это так. Но наша ситуация исключение.       Он всегда был рядом и приходил мне на помощь. Всегда проявлял сдержанное беспокойство сквозь ворчание и раздражение от необходимости возиться с моими проблемами. Он мой брат, это объясняло многое, но ничего не говорило о другой стороне нашей связи.       И всё же… Самое счастливое откровение могло стать последним гвоздем в крышке гроба, если бы не Лео. Без его скупого, выдавленного сквозь зубы разрешения, мне пришлось бы забыть обо всём этом. Даже если Раф решил бороться за «свои отношения», я не позволил бы ему открыто идти против семьи.       Раф, конечно, не подозревает о моих мыслях. Мы так и не договорились ни о чём конкретном. Но, зная его, волноваться не о чем. Он не отступит так просто, после того как принял и озвучил свое решение. Только у него в характере все минусы могут оборачиваются и плюсами тоже.       Я лежал в кровати и улыбался, должно быть, самой глупой на свете улыбкой. Измученный разум отчаянно просил возможности расслабиться и помечтать теперь, когда все внезапно обернулось хорошо. Но…       Я слишком рано начал радоваться.       Лео сказал, что не будет вмешиваться, но смог ли он действительно принять? А Майки? Его ведь даже не спросили, как обычно.       Настроение, взмывшее вверх, рухнуло, как подбитая птица.       Мёд и дёготь.       Раньше в моей жизни была целая бочка дёгтя с чайной ложкой мёда. Теперь пропорции резко изменились, но даже эта ложка горечи казалась совершенно невыносимой.       Нет, мечты о личном придётся отложить, пока я не найду способ сделать так, чтобы в этой семье не осталось глубоко несчастных. Благо, теперь я был более чем мотивирован.       И как бы не хотелось совершенно по детски расстроиться из-за того, что не все «хочу» сбываются сразу, я не буду. Да и вообще, нужно снизить планку ожиданий, так меньше шансов расстроиться из-за того, с чем я столкнусь за дверью своей комнаты.       Скорее всего, Лео надолго замкнется в себе, отстранившись от всех. Майки станет невыносим. А Раф вновь вызовет желание придушить его, капризничая и отказываясь нормально лечиться. Ничего не меняется сразу, словно по волшебству.       Что есть силы напрягая слух, я отметил, что, похоже, никто еще не проснулся, а может, все, как и я, просто прятались по своим углам.       И все же это не повод продолжать лежать ничком. Собственно так и начался мой первый день после катастрофы.

***

      Кофеварка булькала, наполняя кухню терпким ароматом. Я стоял, опершись о столешницу и чувствовал каждую ссадину, каждую мышцу в своем избитом теле. За этим увлекательным занятием ко мне и присоединился Майки.       Шипя и морщась, когда вода из-под крана попадала на его порезанные пальцы, он с усердием, достойным лучшего применения, принялся мыть чашки.       — Чувствую себя, как зомби, — проворчал он, поставив последний стакан на сушку. — И это при том, что я вроде бы спал.       Я молча протянул ему чашку кофе. Обычно он предпочитал что-то сладкое, вроде фруктовых соков, газировки или своего любимого шоколадного молока. Но сегодня ни у кого не было сил замечать подобные мелочи. Он так же без слов принял чашку, и мы пили крепкий горький кофе в странной, отстранённой тишине.       Позже, цедя сквозь зубы все известные ругательства, спустился Рафаэль.       Выглядел он ничуть не лучше, чем вчера, но повода беспокоиться я не нашел, повязки были чистыми, значит ни одна рана не открылась.       Костыли так и остались у его двери. Ведь очевидно передвижение по стенке, в его представлении, выглядело куда мужественнее, чем «ковыляние на четырех ногах». Что ж, исключения ради, я не стал упрекать.       — Бро, ну зачем ты встал?! — Майки всплеснул руками, разбрызгивая остатки кофе. — Я как раз собирался приготовить тебе завтрак в постель!       — Ещё чего, — прошипел Раф, плюхаясь на ближайший табурет. Его дыхание прерывалось от боли, — Лео отнеси, ему понравится.       Сам я забыл сказать хотя бы «привет», но он, вроде, и не заметил этого. Молча взял предложенный мной стакан воды дрожащими от слабости пальцами.       От завтрака он, однако, не отказался. Пока Майки орудовал у плиты, а я варил вторую порцию кофе, на кухне воцарилась мирная атмосфера. Мы даже попытались говорить о пустяках. О чём угодно, только не о вчерашнем. Выходило немного натянуто, неестественно, но… почти нормально.       Почти.       Потому что за столом не хватало одного.       Когда омлет был съеден, а чашки опустели, я всё-таки не выдержал:       — Кто-нибудь вообще видел сегодня Лео?       Майки замер, как и кусок тоста на полпути к его рту. Раф медленно поднял глаза и по очереди посмотрел на нас.       И тогда я молча отправился искать брата, чувствуя, как холодный ком подкатывает к горлу. Я обыскал всё логово: додзё, ванную, гостиную и свою сочлененную с гаражом лабораторию. Пусто.       Тогда я взял на себя наглость вломиться к лидеру в комнату, понимая, что не мог он всё ещё спать, когда даже Раф уже начал свой день.       Дверь была не заперта.       На безупречно заправленной кровати лежал одинокий лист бумаги. Присмотревшись, я узнал аккуратный почерк Леонардо.       «Братья,       Когда я принимал бремя лидерства, я твёрдо верил, что смогу защитить нас от любых бед, но теперь понимаю, что самые опасные враги иногда рождаются внутри. И сейчас я бессилен даже перед самим собой. Правда, которую мы узнали, требует времени. Времени, которое я прошу у вас не как лидер, а как брат.       Сэнсэй разрешил мне уйти. Но я не хочу, чтобы вы думали, будто я вас бросаю. Я не бегу. Я отправляюсь искать ответы, которые не смогу найти здесь.       Позаботьтесь в мое отсутствие об отце. Пусть ваши поступки приносят ему покой, а не тревогу. Не забывайте о дисциплине и тренировках. И главное, берегите себя.       P.S. Знаю, Рафа взбесит мой поступок, но я верю, что наша связь сильнее любых разногласий.       Я вернусь, когда научусь смотреть вам в глаза без стыда.       Лео».       Бумага задрожала в моих руках. Ох сколько же улегшихся было мыслей и страхов взметнулось сразу со дна головы.       Не может нас видеть?       Ненавидит за всё случившееся?       Как далеко успел уйти? Может, ещё не поздно догнать?       Я сполз по стене, снова и снова вчитываясь в ровные буквы. Искал скрытые послания между строк, выжимал смысл из каждого слова, пока наконец не осознал: в этом письме не было ни злости, ни обиды.       Всё плохое — весь этот тяжкий груз — он уже забрал с собой. Увёз чтобы выкинуть из головы, где-то подальше от дома.       И если уж он решился на такой шаг… Возможно, что еще очень не скоро, но он обязательно вернется, и привезет душу полную безмятежности и покоя.       Я вернулся на кухню с письмом. Не зная, как преподнести новость, просто протянул листок Рафу. Майки тут же прилип к его плечу, и они вместе склонились над посланием, читая строчки.       — Чуваааак… — выдохнул младший закончив, и в этом возгласе прозвучала вся гамма его эмоций от разочарования до обиды. — Надо догнать и встряхнуть хорошенько. Кто-то же должен вправить Лео мозги!       Раф отшвырнул письмо так, будто оно жгло ему пальцы. Лист скользнул по поверхности стола, едва не угодив в грязную тарелку.       — Да и пусть валит! — выпалил Раф, выдавая больше, чем ему хотелось бы. — Если думает, что лучший способ помириться — уйти в закат, то пожалуйста!       Я наблюдал за ним украдкой. Вчерашнее перемирие с Лео могло быть формальностью, условием для сохранения наших с Рафом отношений. Он простил Лео на словах. Но между словами и истинными чувствами лежала пропасть, для преодоления которой требовалось время. И Лео не стал ждать.       Сейчас, глядя на его бурную реакцию, я понял, что волновался напрасно. Разрешение Лео жить своей жизнью сделало свое дело. Раф уже пересматривал всё произошедшее.

*Take That — Patience*

      — Ты-то чего молчишь? — Раф внезапно обернулся, и его взгляд буравил меня, ища честных ответов.       А я не мог выдавить из себя эмоций, слишком занят был анализом их реакции. К тому же ни ярости, ни разочарования во мне не было, потому что понимал Лео лучше, чем хотелось бы.       — Нам всем стоит залечь на дно, — сказал я осторожно. — После вчерашнего столкновения с кланом Фут лучше не высовываться, с Лео или без него.       — Дон, это ни хрена не объясняет.       — Это шанс взять паузу. Побыть наедине с собой. Лео правильно сделал, что уехал. Ему это нужно.       Раф открыл рот и резко захлопнул, будто понял подвох. Любой его протест теперь выглядел бы как тоска по старшему брату.       Хотя мы и так это видели.       Не знаю, осознал ли он это сам. Пока — вряд ли. Да и не важно. Главное, что теперь у всех нас будет время. Возможно, слишком много времени.       — Сыновья.       Голос мастера прозвучал за спиной неожиданно, заставив меня вздрогнуть. Я отпрянул от дверного проёма, который неосознанно перекрывал собой. В шуме братских пререканий я не услышал его тихих шагов.       — Вижу, вы уже узнали новость. — Взгляд Сплинтера скользнул по письму на столе.       Мы ответили каждый по-своему: я сдержанным кивком, Майки таким глубоким вздохом, будто пытался вытолкнуть из груди всю скорбь этого мира, а Раф своим обычным угрюмым выражением лица.       — Надеюсь, вы не станете осуждать его за этот выбор…       — Да что вы, сенсей! — Раф фыркнул, перебивая отца с привычной бесцеремонностью. — Я лично даже не замечу его отсутствия!       Годы проходили, а он всё ещё реагировал как обделённый вниманием ребёнок, что видит в каждом чужом поступке личное оскорбление. Я бы, возможно, не разозлился так сильно, если бы в этот момент он не поймал мой взгляд с вызывающим намёком. Ещё чуть-чуть и он бы подмигнул.       Настоящий придурок.       — Ваш брат глубоко раскаивается, — продолжил Сплинтер, мудро игнорируя выходку Рафа. — Он признался, что совершил ошибку, за которую не может себя простить.       Мои плечи непроизвольно напряглись. Что именно Лео рассказал отцу? При всей деликатности мастера, мне не хотелось бы сейчас объяснительных бесед. Но Сплинтер не стал расспрашивать, видимо, Лео дал достаточно исчерпывающие объяснения.       Интересно. В письме всё звучало иначе…       Значит, его мучила не столько отвратительная правда о нас, сколько вина за собственный обман и его последствия.       Я мельком взглянул на братьев, по их слегка округлившимся глазам было видно, что их это тоже удивило.       Да, детям и подросткам нужен мудрый наставник, который поможет разобраться в тёмных лабиринтах чужой души. Но мы уже не дети. Пришло время учиться принимать друг друга со всеми тёмными сторонами, странностями и неудобной правдой без посредников. Иначе даже мелкая ссора сможет разорвать узы, скреплявшие нас всю жизнь.       Сенсей всегда прекрасно справлялся с ролью проводника. Мы же только начинали учиться обходиться без его мудрого вмешательства. Пока что получалось… как получалось.       Я взял слово первым, стараясь сгладить напряжение:       — Не тревожьтесь, сенсей. Уверен, Лео не совершил ничего непростительного. Он всегда к себе слишком строг.       Говорил это, зная: Майки простит старшего брата за что угодно, его доверие неистребимо, как сорняк. А Раф будет злиться ровно до того момента, пока Лео не появится на пороге.       — О, Донателло… — Глаза мастера смягчились. — Мой мудрый, добрый сын.       Мастер наградил меня улыбкой, от которой стало немного теплее. Если уж он не считает нас безнадежными, то значит так оно, скорее всего, и есть. Эта мысль немного успокоила, но облегчение продлилось не долго.       — Я лишь надеюсь, что разлука будет недолгой… — обронил Сплинтер, покидая кухню.       «Я тоже, сенсей, тоже очень на это надеюсь», — подумал я, не решаясь сказать вслух, потому что не люблю усугублять чужие страхи своими собственными.       — А я чувствую себя так, будто «мамочка уехала», и дом теперь в нашем полном распоряжении, — проворчал Раф уже после ухода мастера, нарочито тихо, но с вызывающей ухмылкой в мою сторону. Я и бровью не повел — сил не было.       Что ж способностей к флирту у него все равно никогда не имелось. А бравада прозрачна, как стекло. За ней скрывался тот же страх, что гложил всех.       — Ты смотришь слишком много молодёжных комедий, — я лишь снисходительно покачал головой, даже не пытаясь скрыть усмешку.       — Ага. В одной из таких яблочный пирог трахали… — Майки швырнул в рот горсть шоколадных шариков из коробки с сухим завтраком, но, встретив наш немой шок, замер с открытым ртом. Шарики просыпались на стол.— Что? Да, я ещё здесь! — после встал и с шумом принялся собирать посуду, бормоча под нос — А, забудьте…       Мой взгляд, полный укора, обратился к Рафу. Но тот и сам уже понял — отсутствие Лео не даёт права на распущенность, особенно перед Майки. Он уяснил ошибку. Нахмурился и кивнул.       Нам всем предстояло учиться жить в новых условиях.       — Тогда предлагаю посвятить день совместному просмотру комедий. Без пищевых извращений, — примирительно произнёс Рафаэль, демонстрируя весьма своеобразный подход в общении с младшим. Шоколадный шарик метко прилетел Микеланджело в макушку, а следом за ним заговорщический взгляд в мою сторону.       — Фильмы, чур, я выбираю! — тут же отозвался Майки, и после того, как второй шарик шлёпнулся ему в затылок, злорадно захихикал. — Подметать будешь сам.       — О, да как скажешь, — великодушно согласился Раф, развалившись на стуле. — Сделаем ещё пару совместных фоток.       — Это ещё зачем? — признаться, та лёгкость, с которой эти двое переключились на фильмы и какое-то абсурдное желание пофоткаться, ввела меня в состояние когнитивного диссонанса. Я не понимал ровным счётом ничего.       — Как это зачем? — Раф, сплошь перебинтованный и побитый, выглядел подозрительно бодрым для своего состояния. — Сфоткаемся за семейным просмотром. Ну там с попкорном, пиццей и вот этим вот всем. А фотки отдадим Сплинтеру. Никогда не поверю, что Лео не станет держать с ним связь в отъезде. Так вот, пусть сенсей пошлёт эти долбанные фотки Бесстрашному.       — Господи, Раф, ну что ты несёшь?       — Что дали, то и несёт, — хохотнул Майки, поливая тарелки моющим средством.       — Зачем мастеру слать фото Лео? - уточнил я, не обратив внимания на этот комментарий.       Я даже успел разочарованно подумать, что, кажется, немного поторопился с выводами о готовности Рафа простить Лео, и снова ожидал услышать в ответ какую-нибудь язвительную шуточку или еще чего похуже, но Раф, пальцем катающий по поверхности стола шоколадный шарик несквик, вдруг щелкнул по нему так, что тот пулей отлетел куда-то в стену, а потом, отняв от стола свой взгляд, посмотрел на меня неожиданно серьезно и твердо.       — Затем, чтобы понял, насколько он кретин. Шастает там непонятно где и непонятно зачем. Все ему дома не сидится.       Майки залился громким, заразительным смехом, открыто потешаясь над абсурдным планом Рафаэля, но разубеждать его не стал. Он как никто другой понимал, что за этой грубостью скрывается попытка всё исправить.       Младший легко умел выражать любовь ярко и безгранично. Раф, увы, не умел выражать свои чувства вообще, но ведь это не значило, что он не чувствовал. Наоборот, возможно, чувствовал иногда слишком остро, до боли, и не находил слов, чтобы эту боль высказать.       Всё, что у него было в арсенале для отношений это отсутствие терпения и зачастую полное отсутствие понимания, что вообще происходит. Поэтому, когда он брался контролировать ситуацию, и особенно критическую, он действовал тем, чем располагал: грубой силой.       Вместо того чтобы остановить словами, он удерживал за руку, а запреты в его понимании работали куда эффективнее долгих уговоров.Он мог полезть в драку, потому что не сумел достучаться, не нашёл других аргументов. Его доброта была с кулаками, забота проявлялась через контроль, а утешение через упрёки.       Раф любил безжалостно потому что по-другому не умел. И выносить такую любовь было непросто. Именно поэтому её вектор непременно нужно было направлять, но только мало кому это удавалось. Я вот годами ломал голову над задачей, искал подходы, подбирал ключи. Иногда получалось, но чаще — нет.       И всё-таки чудо иногда случалось. Вместо того чтобы создавать новые проблемы, он с той же яростью и упрямством бросался решать старые, на ходу извлекая уроки.       Именно в этом и крылась причина, по которой я бы никогда не перестал бороться за него. Как брат, да и не только. Чтобы как сейчас видеть истинную силу его намерений. Слышать не вырванные с боем обещания, а добровольно произнесённые слова.       Вчера он бескомпромиссно заявил, что намерен сохранить и семью, и отношения, наплевав на мой вывод, что эти вещи взаимно исключают друг друга.       Что ж, ладно. Возможно, впервые за долгое время, я должен просто расслабиться и позволить кому-то другому починить сломанное. В своей прямой и странной для меня манере, Раф, если надо, расшибет лоб, но найдет способ. Обязательно.       Лео вернется. Майки поймет. Ну а я буду по-прежнему рядом, жить своей жизнью и всегда знать, что с меня не спускают глаз.       — Уходить из дома у вас семейное, — закончивший мыть тарелку Майки осклабился, запрыгивая на соседнюю с Рафом табуретку так, будто садился на коня.       Раф лишь фыркнул, разумеется, не признавая и тени сходства. И правда, что тут могло быть общего? Он-то всего лишь вечно грозится свалить, когда Лео, при первой же возможности, пускается на поиски какой-то своей гармонии, а для этого ему так же непременно нужно свалить. Совершенно разные вещи.       Я не успел сдержать реакцию. Смешок вырвался у меня одновременно со всхлипом. Но даже выдав себя с потрохами, я поспешно отвернулся, делая вид, что чихнул, поперхнулся — да что угодно, только бы не этот предательский смех, граничащий со слезами.       — Эй, ты чего там? — Майки, сорвался с табуретки, с грохотом её опрокинув. Он бросился ко мне, словно я подавился и нуждался в помощи, заботливо обнял за плечи, попытался развернуть лицом к себе, чему я активно сопротивлялся.       — Всё в порядке, Майки, просто в глаз что-то попало, — врал я, старательно избегая встретиться с ним взглядом. И как только хватка ослабла, воспользовался моментом и рванул прочь, благо всё это время стоял рядом с выходом.       — Донни! Да куда ты? — горланил Майки вслед, искренне не понимая, что такого со мной приключилось.       Отойдя на несколько шагов вглубь тёмной гостиной, я почувствовал облегчение. Глупая истерика отступила. Поэтому, освещённый лишь узкой полосой света из кухонного проёма, я набрался смелости и обернулся к братьям, которые во все глаза смотрели мне спину.       — Как это куда, Майки? — И голос-предатель всё-таки дрогнул. — За фотоаппаратом, конечно. На вашем месте я бы уже репетировал улыбки перед зеркалом.