Городской шаман

Пусть кто-то другой воплотит тебя в своей мечте, Мы приносим боль, чтоб ответную потом терпеть… И быть честней мне не посилам! Забудь, я виноват, просто вино немного голову мою вскружило… Не стоит так переживать, кидать в меня предметами, нас двое здесь — Апплодисментов не сорвать. Хватит играть в эту игру с моими нервами, секретами своими недосказывать и убивать! А помнишь, было всё не так? По-другому…и руки чуткими касаниями дали жизнь, Теперь держись, с тобой тесно в этой комнате, Нечестно после столького вот так об этом говорить, но… Нам по отдельности парить. Подарив вечную свободу, мы сможем боготворить друг друга. Пока не поздно, уходи. Вдохни чистого воздуха

и как-то иначе проснись завтра утром.

© Loc-dog про любовь *Message to Bears — Mountains*

      Его дыхание выровнялось несколько часов назад.       Поверхностные, редкие вздохи сменились глубокими и ровными, пульс тоже постепенно нормализовался. По всем медицинским показателям он уже должен был прийти в себя. Но Раф лежит неподвижно, и я не могу оторвать от него глаз.       Я даже не смыл с себя кровь и пот.       После операции подлатал и отправил братьев спать — они, конечно, не послушались. Их приглушенные голоса доносятся из гостиной, перемежаясь с мягким тембром Эйприл.       Сплинтер заходил, чтобы молча положить сухую ладонь на мощное Рафово плечо, в знак поддержки и почти наверняка сожаления, что ранее днём не остановил от необдуманных поступков.       А теперь здесь только я. И я не уйду.       Не потому, что он нуждается в постоянном наблюдении. Хотя нуждается. И не потому, что боюсь осложнений. Хотя боюсь до чёртиков. А потому, что кажется, если я отвернусь, он исчезнет.       Иррационально? О, ещё как! Но чувство опасности въелось, как машинное масло в ткань. Мозг, перегруженный адреналином и виной, уже не отличает логику от паранойи.       Я разглядываю его. Каждый шрам, каждую царапину, каждый скол на панцире. Знаю их все наизусть. Могу без запинки назвать виновника оставившего каждый такой след.       А вот свежие раны мои.       Не буквально, конечно. Но если бы не моя глупость, если бы не эти проклятые слова, брошенные в пылу обид.       Я стискиваю зубы.       Нет. Не сейчас. Сейчас нужно думать не о прошлом, а о том, что будет, когда он очнется. Снова проклянет нас? Замкнется в себе? Или простит и тем самым заставит чувствовать себя еще мерзостнее?       О том, что сейчас на уме у братьев, я старался даже не думать. Одно лишь понимание, что придет время разгребать все последствия устроенной мною катастрофы, тупой болью давило на виски, к которым, уже по привычке, тянулись пальцы рук.       Лео уже раза три подходил к двери, но так и не зашел. Знает, что я не вынесу его взгляда.       Ладно. Я не хочу сейчас думать о том, что на уме у братьев. Моя ответственность, она только на мне. Ни с кем я её делить не собираюсь.       Потому что знаю: когда Раф откроет глаза, мне придется взять на себя не только его лечение, но и все остальное. Разговоры. Извинения. Последствия.       Раф хрипло стонет во сне, и я мгновенно наклоняюсь, проверяю повязки. Кровь почти не проступает, цвет кожи уже не такой землистый. Мутаген, даже в мизерной дозе, работает — его тело цепляется за жизнь с привычным упрямством.       Всегда так. Ему нужно лишь немного помочь, а дальше он справится сам.       И я с нервным смехом вспоминаю теперь то, что еще вчера было одной из обид. Обычный грипп, сваливший его такого большого и сильного наповал, и вечная в подобных случаях песня: «Оставь меня, Донни. Мне ничего не поможет».       В последний такой раз я целую неделю смотрел на него с ничем не прикрытой жалостью, но жалостью не к мучениям и слабости, а к непроницаемой тупости. Другим словом назвать это не меняющееся поведение у меня не выходило.       Он был злой и хмурый. Ну еще бы. Времена, когда детский организм сравнительно легко переносил все болячки и позволял с удовольствием поваляться в кровати, вместо тренировок и домашних обязанностей, давно прошли. Теперь простуда это унизительно. Сопливый, температурящий и вялый он был противен сам себе. А еще у борцов с преступностью нет выходных и больничных, и ему предстояло несколько дней мучиться совестью из-за того, что он подводил нас, а потом мучиться до полного выздоровления, поднимаясь на поверхность без сил. И тем не менее…       Я протягивал таблетки. Антибиотик, жаропонижающее, пробиотик, чтобы живот не скрутило. И витамины.       Конечно же весь язык стер, объясняя простые истины об осложнениях при чем не только для его здоровья, но и для моей собственной и так не самой простой жизни.       А он отрицал правду, с самым невозмутимым видом. Но что самое противное, я понятия не имел, почему он полощет мне мозги каждый раз, когда я пытаюсь просто сделать свое дело. Почему не мог просто довериться, заткнуться и проглотить лекарства?       Я мог бы махнуть рукой. Сказать: «Ладно, страдай дальше». Но не поступал так ни разу. Потому что «брат» для меня не просто слово. Это закон жизни, который нельзя нарушить. Даже если тот, ради кого ты стараешься, плюет на всё с высокой колокольни.       Весь день был потрачен на уговоры. Весь день в ответ звучало упрямое «нет». И только поздно ночью, когда кашель стал хриплым и надрывным, он сдался. Выпил лекарства. Уснул. А утром — о чудо! — уже не напоминал полуразложившийся труп.       Я ждал хотя бы «спасибо». Или «ты был прав». Но нет.       Вторую и третью порцию лекарств он принял только после вмешательства Сплинтера. А потом — ничего. Ни благодарности, ни признания. Просто «отстань, сколько можно нудеть».       И знаете что? Я ненавидел его в тот момент.       Но сейчас, глядя на его бледное лицо, на повязки, под которыми затягиваются раны, я понимаю: он вряд ли изменится. А я никогда не научусь не помогать. И мне уже всё равно.       Только можно ли сравнивать обычную неблагодарность с тем, что он натворил сейчас?       Если бы Лео вытащил его из переделки только для того, чтобы собственными руками придушить, едва Раф откроет глаза, я бы, пожалуй, понял. Хотя, если уж на чистоту, Лео должен придушить и меня заодно.       Но в этом-то и загвоздка. Лео виноват не меньше нас.       А Раф действительно плохо умеет прощать. Кроме того у него определенно есть проблемы с доверием. И эта взаимная вина, опутывающая нас всех, делает всё в тысячу раз сложнее. Она словно подводит нас всех к невидимой черте, за которой мы стали бы свободны, но, чтобы переступить её, нам нужно попрощаться друг с другом.       Сейчас, когда я понятия не имел, как заставить их выслушать и понять друг друга, этот итог казался самым логичным.       «Боже, — я смахиваю предательски навернувшиеся слезы и пытаюсь шутить сам с собой, — должно быть, я голову повредил в драке, раз представляю такое».       Но шутка не срабатывает, потому что это не правда.       Мысли приходили и раньше. Я допускал, что однажды наши пути разойдутся. Что мы отпустим друг друга без драм и скандалов, тихо, как вздох облегчения.       В своё оправдание скажу лишь, что эти мысли посещали меня только в моменты полного опустошения. Без каких-либо подробностей и конкретики, просто туманное «может быть».       Я пробовал представить, что тогда станет с моей жизнью. Останусь ли я совсем один? Или Раф, даже разорвав все связи, по привычке будет иногда появляться на пороге, пряча взгляд, в котором злость борется с беспомощностью?       Слишком много сослагательного наклонения.       Но часть меня по-настоящему понимает. Потому что одиночество в этих мыслях не только пустота потери, оно ещё и возможность для каждого из нас быть собой. Не придется больше стукаться лбом об извечное «нельзя», а при попытке сделать шаг назад, упираться спиною в «должен».       Углублюсь в подземные лаборатории, куда никто не будет врываться с криками «Дон, нам срочно нужно то или сё». Полностью отдам себя науке. Перестану метаться между миссиями и изобретениями, наконец-то выбирая по-настоящему для меня важное. Смогу работать без зловещей тени Шреддера за спиной, без Фут-клана и этой дурацкой ноши супергеройства, которая отнимает годы жизни. Посвящу себя науке — гуманной и чистой, той, что спасает и делает лучше жизни всего человечества, а не только случайных прохожих.       И самое стыдное, что в этих фантазиях меня, совсем немного, но все-таки больше привлекала не абстрактная помощь человечеству, а возможность наконец уделить время своим амбициям.       Но.       Все эти «если» разбиваются об одну простую истину: я скорее умру, чем добровольно откажусь от братьев.       От Лео, который сдерживает сейчас свой гнев только потому, что знает — нам всем и так тяжело. От Майки, который может быть настолько же невыносим, насколько чутким и заботливым он становится в трудные времена. И от Рафа, который…       Который сказал, что братства больше нет.       Не знаю вынашивал ли он те же мысли, что и я, или же правда о Лео разбила ему сердце. А так же не знаю, что из этого страшнее. Но для меня братство не договор и не обязательство. Оно есть, как закон тяготения, как скорость света. Оно будет, пока хоть двое из нас дышат. И я должен их помирить.       Вот тут меня будто бьет током.       Я так увлекся мыслями о Лео и Рафе, что совсем забыл: между нами ведь тоже далеко не всё гладко.       Нервный смешок вырывается быстрее, чем я мог бы его подавить. Весь ушёл в глобальные планы примирения, а то, что меня самого вычеркнули из уравнения, и не заметил. Раф дал понять это достаточно ясно — кулаками в моё лицо.       Новые осложнения.       Мало того, что все будут заняты личными обидами, вместо того, чтобы попытаться загладить свою вину, так еще и я лишен возможности повлиять на самого упёртого.       Но знаете что? Наши с ним проблемы сейчас едва ли волнуют меня хоть сколько. Я слишком долго думал об этом и ничего нового в мою голову давно уже не шло. Мысли гонялись по кругу, как вода в отопительной системе — одни и те же, снова и снова.       Раф эмоционален, иррационален, вспыльчив. В любой другой ситуации я бы просто принял это, как делал практически всегда. Позволил бы ему выплеснуть на меня всё: ненависть, боль, ревность, что угодно.       Но сейчас речь не о нас.       Речь о том, чтобы поступить правильно. А как, чёрт возьми, это «правильно» выглядит?       Как мне тебя остановить, Раф? Как защитить тебя от Лео… и Лео от тебя? Как сделать так, чтобы вы, да и я тоже, не испортили всё окончательно?       Одно упиралось в другое, как при неграмотной игре в тетрис, копилось, наслаивалось. И сравнение было таким точным именно потому, что предугадать следующее, что свалится на голову, заранее невозможно.

***

*I'll be good — Jaymes Young*

      Когда его веки наконец дрогнули и медленно поползли вверх, открывая затуманенный взгляд, стрелки на моих часах показывали без пяти пять.       Я успел задремать трижды за эту ночь, каждый раз проваливаясь в беспокойное забытьё, где сквозь сон мне чудились крики и стоны. И каждый раз я дёргался, сбрасывая с себя тяжесть усталости и кошмаров, чтобы снова уставиться на его неподвижное лицо.       Первые несколько секунд он просто лежал, морщась от яркого света ламп, медленно возвращаясь в сознание. Я видел, как его зрачки сужаются, как взгляд скользит по потолку, стенам, оборудованию — и наконец момент осознания. Он понял, где находится.       Его лицо искажает гримаса в духе «Чёрт, только не это…» Почти слышу, как эта мысль гулко отдаётся в его черепе. Не могу удержаться от холодной усмешки.       — Рад видеть тебя в сознании.       Он не сразу повернул голову, сначала только глаза, да и те медленно, будто с усилием.       — Зачем вы пришли за мной?       Голос слабый и хриплый, но интонация «я не просил вас меня спасать». Я знал, что он спросит именно это. И всё равно не подготовил ответ.       — Знаешь, только смерть нельзя исправить.       Пусть думает, что хочет. Пусть решит, что мы сделали это из эгоизма, чтобы не тащить груз вины всю оставшуюся жизнь.       — Я не стану ничего исправлять. Не я всё испортил.       Теперь он отворачивает лицо к стене. И я чувствую, как во рту появляется горький привкус слов, которые вырвутся от обиды. Классический Раф: ни капли благодарности, ни тени сомнения в собственной правоте.       — Отлично. Значит, мы должны были просто оставить тебя там? Нет тебя — нет проблем?       Мои слова звучат цинично, но я не собираюсь их смягчать. Он фыркнул в ответ.       — Звучит так, будто спасли меня ради собственного спокойствия.       — А как иначе? — я нарочно пожал плечами. — Вечно винить себя — не лучшая перспектива.       Ложь. Голая, наглая ложь.       Потому что правда настолько проще, что её и объяснять как-то тупо: он должен был жить не ради нашего душевного комфорта, не ради моей больной привязанности, и не потому, что мир без него это в принципе не тот мир, в котором я или братья хотим существовать. Он должен просто жить. Точка.       Но сейчас эта мысль кажется слишком сентиментальной. А я не хочу быть слабым. Только не в этот самый момент и не перед ним.       Я не сказал то, что думаю, потому что злился. Злился на его глупый, бессмысленный поступок.       — Чего ты добивался, нападая на Караи?       Он не отвечает. Но я знаю его слишком хорошо. Он уверен, что прав. Всегда прав. Его гнев, его обиды, его решения всегда первостепенны, а все остальные должны либо уступить, либо уйти. И все эти годы я учился искать компромиссы. Бесконечно подстраиваться. Но не сегодня.       — Лео предал нас, — наконец бросает он.       Я сжимаю кулаки.       — Он угрожал ей расправой, если с тобой что-то случится. Разве этого мало?       — Она жива?       — Да.       — Так и знал.       В его голосе смесь презрения, разочарования, но вместе с тем и мрачного какого-то торжества. А я в этот самый момент представил, будто мы не и братья вовсе. И не мутанты в изоляции. Просто два чужих и совершенно обычных человека, случайно столкнувшихся в этом мире.       Стал бы я тогда цепляться за него? Стал бы таким же сильным, чтобы в самые худшие и тяжелые моменты видеть в нем прежде всего брата, которому всё всегда прощалось.       Я почти уверен, что нет.       Но мы не чужие. И я не могу просто уйти, поэтому меня прорывает.       — Она жива, потому что иначе мы не смогли бы вытащить тебя! Ты видел, сколько их было? Думаешь, Лео мог выбрать её вместо тебя?       Я делаю шаг вперёд, моя тень накрывает его.       — Когда я рассказал тебе тайну Лео, я думал, что вы все наконец поймёте: каждый имеет право на свой выбор. Но нет! Ты решил, что твоя правда важнее. Твоя злость. Твоя ревность! — последнее слово вырывается с особой горечью. — Или тебе правда так важно, чтобы она была мертва? Может, ты когда-нибудь и во мне или Майки увидишь соперников в борьбе за внимание Лео? Это же то единственное, что имеет для тебя значение.       Тишина.       Раф лежит, уставившись в потолок, и я вижу, как он растерян. Он переваривает мои слова, а я не жалею ни об одном из них.       Рафаэль слишком зациклен на Лео, который всегда его превосходит. То, что между ними не просто братская связь и уж конечно не просто привязанность — это почти уже одержимость.       Да, Раф поднимал штангу, от которой у Лео глаза на лоб полезут. Да, он был решительнее, упрямее, яростнее. Ну так кто же из них сильнее?       Я никогда не сомневался в ответе: Лео. Всегда Лео.       Потому что это он придумал игру. Он установил правила. А Раф мог бы жить своей жизнью, но вместо этого бросился догонять брата в его мечте и погоне за идеалом. И если бы Лео действительно видел в нём соперника, они бы с высокой долей вероятности стали врагами. Но Лео никогда этого не хотел.       Он любил нас. Как бы он ни подталкивал нас к пределам возможностей, он делал это для нашего же блага, в своём специфическом его понимании.       И именно поэтому заставлял Рафа бежать быстрее, прыгать выше, биться яростнее. Лишая его покоя, он хотел лишь одного: чтобы тот шёл вперёд. Всё его поступки как бы говорили: «Стань сильнее. Стань лучше. Догони меня».       Я с трудом мог понять подобное.       Никто не заставлял меня заниматься наукой. Это был мой выбор. Моя страсть. И мне было плевать на уровень культуры и образования братьев. Я не пытался втянуть их в это, не смеялся над их незнанием, не ждал, когда они бросятся доказывать, что могут быть такими же.       Но вот Лео… Лео давил.       Его братская забота доставляла в этом смысле много хлопот, пусть даже я сразу раскусил его политику и зачастую отказывался принимать в этом участие, он давил на мой здравый смысл. И если на меня надавить в принципе не трудно, а Майки за компанию и с крыши спрыгнет, то Рафу доставалось особенно. Потому что Раф был особенным.       Такой отчаянно независимый, сильный и талантливый. Только он зажигал в Лео характерную для их сложных отношений искру: почти извращённую смесь гордости, соперничества и голода, в котором, к счастью для меня, не было кровосмесительного подтекста.       Лео мучил его. Ревностью к отцовским похвалам. Злостью от поражений в додзё. Досадой, когда не поддерживал его решений. И каждый раз, когда Раф, задыхаясь от ярости, бросался что-то доказывать, в глазах Лео вспыхивало удовлетворение.       Он осознанно раздувал этот огонь, методично давил на болевые точки, безжалостно выбивал из равновесия. И это работало. Чем сильнее Лео заставлял Рафа ненавидеть себя, тем крепче тот привязывался.       Откуда в нём брались этот трепет? Это восхищение? Эта жажда подобраться ближе к тому, кто нарочно отталкивает?       Я видел, как тяжело Рафу потом. Как он ненавидит себя за то, что снова поддался. Как он, в конце концов, приходит ко мне и молча кладёт голову на плечо, будто ища хоть какой-то поддержки. И в эти моменты мне нестерпимо хотелось схватить его за подбородок, заставить посмотреть в глаза и выговорить: «Все хорошо, не переживай, Лео правда ценит твои усилия, а главное он тебя любит».       Однако я молчал. Во-первых, это было не моё дело. Пусть Лео сам скажет. Если захочет и если сможет.       А во-вторых… Я завидовал.       Не тому, что Лео мучил Рафа. А тому, что Раф никогда не смотрел на меня с таким же горящим взглядом.       Все, что я мог, попытаться затеять собственную игру. Правила были просты: пусть Раф остается собой, а я возьму на себя всё остальное. Создам для него пространство без требований и вечной гонки за одобрением. Уютный уголок реальности, в котором нет необходимости ломать себя через колено.       Но в этой игре не было гарантий. Никто не обещал, что он захочет играть со мной.       Если рядом со мной ему хорошо, разве это защищает от того, кто уже живет в его мыслях? Можно выстроить самые надежные стены, но они не спасут, когда другой давно прорвался в самое сердце. И неважно, говорим ли мы о любви или дружбе — законы одинаковы.       Я просчитал всё до мелочей. Моя стратегия давала привязанность, но не гарантировала верность. Раф бросался в бесконечное соревнование с Лео, а ко мне приходил, чтобы перевести дух. Этот мирок должен был стать для него чем-то вроде воздушного безе: таким же легким, сладким и невесомым. Со временем — необходимым. На этом фоне любой другой контакт казался бы ударом мордой о бетон.       Но я не учел одного: Раф обожал сложные пути. Для него это было не испытанием, а хобби.       Я действовал осторожно, ненавязчиво. Открытое старание в моем случае наткнулось бы только на стену неблагодарности. Лучше тешить себя иллюзией, что он просто не знает, как я для него стараюсь. Так было проще. Так я защищался от боли.       Конечно, это не работало. Сначала — да, я держался. Но постепенно начал задыхаться от обид, раздражения и вечных угрызений совести за те постыдные мысли, что копошились в моей голове. Всё начиналось невинно, а закончилось падением. Я затеял игру, в которую не был готов играть.       — Значит, тебе всё-таки есть до меня дело? — Его голос вырвал меня из размышлений.       — То, что тебя так гложет… это ревность?       Я вздрогнул, словно пойманный на краже. Да. Нет. Не знаю.       Я не ожидал, что он разовьёт эту тему. Мои пальцы непроизвольно впились в край стола на котором он лежал, ища твёрдой опоры.       — Ты всё усложняешь, — я дёрнул плечом, избегая встречаться глазами. Проницательность — это, конечно, прекрасно. Но не до такой же степени…       Повисло молчание. Я чувствовал, как его взгляд прожигает мне кожу, выискивая слабые места. И, к моему стыду, он их находил. Потому что знал меня слишком хорошо. Так же хорошо, как я знал его. И в этом была вся проблема.       — Если тебе было не плевать на меня, почему ты не мог просто сказать это? Хотя бы раз за последние два года показать, что тебе не всё равно? — голос Рафа хриплый, сдавленный, ему трудно говорить, но он упорствует. — Ты даже не скрывал, что тебе по барабану всё, что меня касается. Был слишком занят своей влюблённостью на стороне!       Я сжал губы. Хотелось крикнуть, что сам годами носил в себе обиды. Что были ночи, когда я плакал в подушку, потому что делиться этим было не с кем. Но зачем? Он не поверит. Да и необходимости продолжать этот разговор больше нет. Только выпустить пар, отравленный годами молчания.       — Очнись уже! Я никогда не говорил об Эйприл, как о предмете вожделения. Но вы, парни, мигом приписали мне чувства, которых у меня не было. Вы даже не дали мне разобраться в себе. А ты сам когда в последний раз спрашивал, что у меня на душе?       Раньше не было никаких границ, он мог подойти так близко, как хотел, а я был открыт словно книга. Но потом, всё стало сложнее.       В нём иногда что-то щёлкает, и он становится чужим. Настолько, что мне физически тошно, будто кто-то посторонний влез под кожу, оставив после себя грязные следы. И тогда срабатывает защита: хочется замкнуться, замуровать себя в непроницаемую скорлупу, где можно страдать в одиночестве, зато безопасно.       К тому же после он непременно пробивал эту броню. Снова заполнял собой мои мысли, потому что я всё равно доверял. Если не ему, то кому?       Но, видимо, лимит доверия себя исчерпал. Иначе как объяснить, что теперь его слова разбиваются об окаменевшие стены, просачиваясь внутрь лишь по капле?       В какой-то момент мне показалось, я окончательно зачерствел. Разучился сближаться. А потом и вовсе запретил себе воспринимать его тревоги как свои собственные. Я держал его на расстоянии. И сам не делал шагов навстречу.       — Знаешь, плевать! — резко бросаю я. — Не хочу скандалить. Даже если ты сейчас слишком слаб, чтобы снова полезть в драку, от того, что я вывалю всё накопившееся, легче не станет. Пора заканчивать это.       — Я что-то не очень тебя понимаю… — он прищурился, и в его взгляде мелькнула настороженность.       — Я бы хотел оправдать тебя, правда. Но ты приложил слишком много усилий, чтобы я сдался. Нам лучше разойтись. В первую очередь — мне. И не в последнюю — тебе.       — Ты что, типа, бросаешь меня? — его тон теряет всю агрессию, становится действительно растерянным.       Мысленно приказав себе не отступать и не сдаваться, я ответил твёрдо:       — Если уж мы решили, что Лео не имеет права на связь с Караи, то и мы не имеем права на то, что Лео и Майки не принимают. Так будет честно.       Он замолчал надолго. Но я знал, что это не отказ продолжать разговор. Он взвешивал каждое моё слово, прокручивал их в голове, как всегда делал, когда сталкивался с чем-то, что не мог сразу проигнорировать или сломать.       — А на что тогда мы вообще имеем право? — наконец произнёс он тихо.       — На то, чтобы остаться семьёй. — Я пожал плечами. Странно. Как мы раньше не додумались до такой простоты?       Он отвернулся, и я решил, что на этом разговор окончен. Не знаю, дошло ли до него, что это противоречие не разрешимо. Но сейчас мне было всё равно.       Я уже направлялся к двери, мечтая о чашке хотя бы растворимого кофе, когда его голос догнал меня:       — Дон…       Я остановился, не оборачиваясь.       — Я знаю, что должен отпустить тебя. Но ты… ты всё, что у меня осталось. Я не могу. Если ты действительно всё решил, возьми эту вину на себя полностью.       Я поморщился. Это была вопиющая несправедливость. И одновременно внутри шевельнулось что-то тёмное, похожее на радость. Какая-то часть меня эгоистично цеплялась за него, несмотря ни на что.       Но я повернулся, посмотрел ему в глаза и кивнул.       Да. Я возьму на себя вину за этот разрыв. Официально.       Он замер. Кажется, не ожидал такого. Не верил, что я решусь.       Забавно. Как бы я ни злился на него раньше, мне никогда не приходило в голову пригрозить расставанием. Это казалось слишком подлым. Поэтому сейчас я смотрю на его ошарашенный взгляд, на кулаки, которые то сжимаются, то разжимаются в беспомощности, и чувствую странное сожаление.       Жаль, что это не угроза. Жаль, что это точка. И никогда бы не подумал, что поставлю её именно я.       Он с трудом приподнимает корпус, свесив ноги с операционного стола, бледные губы подрагивают от напряжения, но в выражении лица упёртость, перед которой меркнут врачебные запреты.       — Раф, куда ты? Тебе еще нельзя вставать! — мой голос звучит почти так же резко, как у Лео в моменты, когда он действительно сердится.       Только Рафа это не впечатляет, он уже касается босыми ступнями холодного пола. Поднимается, пошатываясь, будто под ним палуба корабля, что качается на волнах. На секунду замирает, когда дурнота накрывает с головой. Я вижу, как его зрачки расширяются, как сжимается челюсть. А затем он делает первый шаг. Ко мне.       Потом второй.       И я стою будто вкопанный, наблюдая, как он упрямо переставляет ноги.       — Скажи, что мне делать, Донни… — слова даются ему с болью. — Я сделаю всё… как ты скажешь…       Нет. Так нечестно.       Он не должен сейчас говорить такие вещи. Не должен смотреть на меня так. Всё идёт совсем не так, как я планировал.       Ему остаётся один шаг и он его делает, а моё сердце сжимается так больно, что перехватывает дыхание. Я поднимаю руку, упираюсь ладонью в его пластрон. Слабая преграда, но он замирает.       Раф медленно опускает взгляд: смотрит с немым удивлением на мою ладонь, прижатую к его груди, скользит по запястью, по сгибу локтя, по плечу… И наконец встречает мой взгляд.       — Если скажешь уйти и никогда не возвращаться… — он делает паузу, глотая воздух, — …я так и сделаю. Буду бродяжничать, пока не состарюсь и не умру.       В его словах нет шантажа или показной драмы, одна только обескураживающая своей глупостью искренность. И в этом всём я нахожу что-то до жути трогательное, потому невольно смягчаюсь:       — Ну-ну, полегче, бродяга. Лучше поклянись, что помиришься с Лео.       Говорю это, прекрасно понимая: я не могу сказать ничего внятного о нас, но не воспользоваться редкой готовностью пойти навстречу было бы глупо.       Раф хмурится, но кивает.       — Поклянись, что не станешь лезть в его жизнь после этого.       Ещё один кивок.       — И что не уйдёшь. Никогда и ни за что. Потому что бросать семью — последнее дело.       — Я… не уйду, — он выдыхает эти слова, будто расскаяние за уже совершенную попытку. — Но пообещай, что ты тоже…       — Я никуда и не собирался… — начинаю уклончиво, но Раф не даёт закончить.       — Ты понимаешь, о чём я, Дон.       Да. Конечно, я понимаю. Слишком хорошо.       Даже минуты не прошло с тех пор, как я принял решение, а ты уже просишь меня отступить. Думаешь, это так просто?       Решение между нами и семьёй — словно отрезать себе руку на выбор. Кажется очевидным, что нужны обе, но жизнь ставит перед фактом: можешь выбрать только одно.       — Семья важнее, — выдавливаю я.       — Но ты нужен мне! — в его голосе прорывается такая свойственная ему несдержанность. — Мне не страшно признать это даже перед всеми.       Я отвожу взгляд, смущаясь даже мысли о подобном:       — Мне не по душе публичные признания. Я предпочитаю оставлять такие тайны при себе, знаешь ли.       Раф качает головой с едва уловимой снисходительной ухмылкой.       — Это давно никакая не тайна, Донни.       — Так или иначе…       — Лео должен был оставаться чист, как монах, — перебивает он. — Но даже он не справился.       Я вздыхаю:       — Мы не обязаны на него равняться. Но речь же не об этом.       — Скажи честно… — Раф внезапно становится напряжённо серьёзным, — ты правда хочешь поступить правильно? Или просто нашёл повод от меня избавиться?       Глаза. Эти чёртовы глаза. В них столько боли от дурацкого ранящего подозрения, что я едва выдерживаю взгляд. И моя ладонь на его груди дрожит.       — Не буду врать — ты порой ужасен, — пальцы непроизвольно скользят по сотни раз глазами и на ощупь изученному рельефу пластрона, сжимают край его панциря на уровне бедер. — Но да… Я действительно считаю, что мы должны поступить правильно.       Он замирает. А потом срывается в сумбурные и безнадежно запоздалые объяснения.       — Дон, я не умею говорить о чувствах… Знаю, я должен был уделять тебе больше внимания. Говорить с тобой. Но я избегал такого и вместо этого только предъявлял…       Он прерывается, чтобы сделать несколько глубоких вдохов, а его руки сжимают мои плечи неуверенно, будто он боится, что я его оттолкну.       — Но ты же знаешь правду. Понимаешь, что я чувствую или хотя бы догадываешься. Даже если я веду себя, как последний дурак.       Нет. Вот это полная чушь. Я ничего не знаю.       Я должен был слышать правду от него, а не гадать, разгадывая загадки. И я готов безжалостно сказать это в лицо, но вовремя останавливаюсь. Сейчас я ищу не примирения, а окончания. Поэтому отвечаю твёрдо:       — Это не освобождает тебя от последствий.       — Дай мне хотя бы шанс… — в его голосе впервые звучит мольба.       Боже.       Что я могу ответить на это?       Он разрывает мне сердце на части. Стоять здесь, глядя в эти глаза, видеть в них надежду на исполнение каждой своей мечты, всей душой желать сказать «да», но знать, что нужно «нет»… Разве это не самый настоящий ад?       — Донни… — моё имя на его губах звучит так ласково, что у меня подкашиваются ноги.       И в этот момент ясно понимаю: я проиграл.       Он всегда был очень замкнутым. Но я-то знал. За этим вечным хмурым взглядом, за вспышками ярости и колючими словами есть что-то, что зарыто глубже, чем поверхностная причина, за которую признан дурной характер.       Эту слабость — а в том, что это была именно она, я не сомневался — хотелось прикрыть. Не из жалости, нет. Просто я не мог вынести мысли, что подобная ерунда и обычное недопонимание могут портить жизнь не только ему, но заодно и всем, кто рядом.       Раф уязвим. Он настолько ранимый, что при всей своей физической мощи, абсолютно беззащитен, когда дело касается чего-то, что нельзя решить одними кулаками. И он защищается, как умеет, выплёвывает в лицо самые болезненные слова, которые только может найти.       На такой дистанции он знает, где болит. И бьет точно в цель.       Как брат, я пропускал эти слова мимо ушей или хотя бы делал вид, что не замечаю. Но в другом моём качестве… Каждый раз было больно. Пусть в этом и заключалась та функция, которую я возложил на себя добровольно: быть фильтром между ним и остальным миром, пока он учился справляться.       Иногда у него получалось не очень, иногда дела шли лучше, я всегда уверял, что мои чувства и преданность всё равно принадлежат ему. Объяснял снова и снова, что давать волю гневу это тупик, но сам всегда был рядом.       Я навязался, когда гормоны в наших телах кричали громче разума. Нам было по семнадцать. Сближение неизбежно привело к близости.       И теперь, спустя годы, я всё ещё не знаю ответа: были ли там настоящие чувства? Что-то, что могло хотя бы отчасти оправдать инцест и мужеложство? А если так, то менял ли что-то порядок появления этих вещей в моей жизни? Сначала похоть, потом глубокая привязанность, или наоборот.       Мои чувства противоречивы, я не мог похвастаться уверенностью в том, что именно испытываю к нему и буду ли испытывать то же самое спустя час или даже минуту.       Он умел заставить ненавидеть себя так сильно, что я отшатывался от собственного отражения, видя в зеркале чудовище, кипящее злобой к родному брату.       Но отвратить от себя? Нет.       Я пропитан им насквозь. Он во мне, как ржавчина в металле. Можно скоблить сколько угодно, но она уже часть структуры.       Каждый раз, когда мне казалось, что я исчерпал себя в этой ненормальной любви, проходили дни, и я снова тонул.       — Я не позволю какой-то проходимке разрушить нашу семью, Донни, — его шёпот обжёг мне висок. — Но и наши отношения я никому не отдам. Ни Лео, ни Эйприл, никому.       Раф слаб, его колени дрожат, но он стойко держится на ногах, не ища опоры. А я замираю.       — Знаешь, это первый раз, когда ты называешь всё, что между нами, отношениями.       — Звучит странно даже сейчас, — он усмехается, пытаясь скрыть смущение.       Его к слову трудно смутить. А если всё же получается, он этого обычно не выдерживает и злится. Лишь в редкие минуты, когда он сам преодолевает свой страх показаться слабым или смешным, Раф бывает наиболее открыт со мной.       — Ты ещё любишь меня? — вопрос звучит прямо, без прелюдий.       Ну просто момент откровений. Давай обсудим все темы, что копились годами вот прямо сейчас. Почему бы и нет?       Наступает моя очередь краснеть.       — Что за глупый вопрос, люблю, конечно. Все тебя любят, не смотря на то, что ты активно этому сопротивляешься.       Да, я слегка подменил понятия, но он и не ждал, что я так просто произнесу эти слова от себя.       — Буду тогда считать сказочным везением, что у меня есть такой замечательный ты, — его руки обхватывают мое лицо, заставляя смотреть в нахальные глаза, а я испытываю жуткую неловкость, находясь рядом с ним таким.       — Считай, чем хочешь, — окончательно смутившись, я тряхнул головой, освобождаясь от его ладоней, — Еще пару часов назад, я не знал, будет ли у меня шанс снова поговорить с тобой! Самое большое везение, что у тебя обычная кровопотеря, и ты уже через неделю будешь в норме, — в моем голосе всё еще сквозит злость на него. Потому что страх, который я пережил сегодня, не сравнить ни с чем.       — Я уже в норме, — вздернув подбородок, говорит он, и, словно в наказание за эту беспечность, его тело напоминает, что нуждается в отдыхе и покое. Его ведёт куда-то в сторону, и я вовремя бросаюсь вперёд, подставляя плечо.       Если бы он грохнулся, разнес бы половину лаборатории ну и перебудил бы всех заодно. Хотя впрочем, второе ему удалось и так.       Мы едва успели подойти к старенькому продавленному дивану — моему импровизированному спальному месту для загруженных ночей в лаборатории — как в дверь раздались настойчивые удары.       — Донниииии! Я слышал ваши голоса! Открой! Раф очнулся?       Голос Майки звенел, как пожарная сигнализация. Я замер, с ужасом представляя, с какого момента разговора нас могли услышать все, кто был по ту сторону. Хотя с Майки всё проще: скорее всего, он поднял шум едва различив звуки речи, даже не думая подслушивать.       — Нигде от него не спрятаться, — цокает языком Раф, но в его тоне нет настоящего раздражения. Майки его любимчик, и ворчит он исключительно для проформы.       — Я открою.       — Там что, действительно закрыто? — удивляется Раф.       — Думаешь, Майки не в состоянии открыть дверь? — я пытаюсь высвободить руку, но его хватка, несмотря на слабость, остаётся железной. Он тянет меня назад, к себе.       — Донниииии! — удары в дверь усилились, превратившись в настоящий барабанный бой.       — Ты с ума сошел? Там Майки ждёт, и остальные скоро придут.       — Поцелуй меня, — слышу в ответ и голос звучит как требование.       — Не стану я тебя целовать, — фыркаю, будто он предложил нечто совершенно немыслимое. Хотя так оно и есть.       — Это не просьба, Донателло.       — А что, приказ? — взвиваюсь я, вдруг осознав, что моя игра в неприступную крепость — такая же часть наших отношений, как и его роль бронетранспортера.       Но если отбросить напускное… Я сам хочу этого.       Раньше я разочарованно думал, что мы доверили друг другу постыдные потребности своих тел просто потому, что больше не к кому было обратиться. Но если бы это было единственной причиной, я бы скорее боролся со своей нуждой в одиночку.       Правда оказалась проще и сложнее одновременно: я доверял ему больше, чем кому-либо. А он мог быть по-настоящему открытым только со мной. И все-таки в основе всего происходящего всегда были чувства.       Мне хотелось бы перестать винить себя за свой выбор. Перестать смотреть в бездну. Конечно, надо было думать об этом раньше, прежде чем бездна поймала мой взгляд, и её отражение в моих глазах увидел Раф. Но…       Неожиданно меня охватило странное спокойствие — такое, какого я не испытывал уже много лет. Вдруг появилась уверенность, что теперь-то я смогу во всём разобраться.       — Донниииии!!!       Оглушительный грохот вернул в реальность.       — Да иду уже, Майки, не шуми!       Тяжёлый металлический засов со скрипом поддался. Не успел я открыть дверь, как младший брат едва не снёс меня с ног.       За ним куда менее решительно вошел Лео. Он кажется ни минуты не спал и выглядел ужасно. Впрочем, мой внешний вид вряд ли был лучше. Наши взгляды встретились, и я похлопал его по плечу, не зная, как извиниться и приободрить одновременно.       Леонардо не был готов к разборкам. Оставалось надеяться, что и Раф не станет усложнять.       Лаборатория мгновенно наполнилась шумом.       — Донни, зачем ты закрывал дверь? Раф, как ты оказался на диване? Как ты себя чувствуешь?       Майки обвил шею Рафа перебинтованными руками и душил его в объятиях. Я не знал, злился ли он на брата или просто не видел смысла в обидах и должен ли я последовать его примеру?       — Донни, он что, сам сюда дополз? Не мог же ты его перенести? У тебя бы точно сил не хватило!       — Майки, пощади диван, ему же сто лет в обед, под твоим весом сейчас боковинка отвалится, — я пытаюсь немного угомонить братца, но тщетно.       Страдальческое выражение на лице Рафа напоминает — ему должно быть больно.       — Майки, дай ему дышать!       — Я и сам могу говорить! — Раф отдирает цепкие руки от своей шеи, но осторожно, избегая давить на свежие повязки.       — Ага, ещё недавно глаза открыть не мог, а теперь крутой, да? — Майки добродушно подкалывает Рафа, и у того на лице проскальзывает слабая тень улыбки.       Нет, пожалуй, я должен быть благодарен Майки за эту суету, она создаёт неблагоприятную среду для того, к чему мы все пока не готовы.       Но едва я подумал об этом, как услышал:       — Эм… Раф?       Признаться, я не ожидал, что Лео захочет привлечь его внимание сейчас. Моя рука, всё ещё лежащая на плече лидера, непроизвольно сжалась.       — Лео, не думаю, что сейчас подходящее время… — Мысль о том, что я не успел подготовить почву для этого разговора, вызвала во мне лёгкую панику.       Но Лео неожиданно опустил ладонь поверх моей и мягко провёл по костяшкам пальцев — успокаивающе, почти ласково.       — Всё в порядке, Донни. Я просто хочу извиниться.       Он сказал это тихо, но его услышали все. Даже Майки замер, широко раскрыв глаза.       — Я, кажется, серьёзно облажался перед вами, парни. — Лео опустил голову, и его гордая осанка сделалась сломленной. — Если кто-то захочет выслушать мои оправдания, я готов. Но, прежде всего, хочу, чтобы вы знали, наша семья и ее безопасность для меня всегда на первом месте. Иначе никогда не было. Клянусь.       Сказал и замер, словно самурай, в полной готовности принять любой приговор.       Любовь к близким — странная штука.       Она становится своего рода фоном жизни. На этом фоне мы переживали наши лучшие моменты, а так же ссоры, и дни, когда чувствовали одну только злость или даже усталость от всего. Со временем, этот фон просто перестаешь замечать. И лишь угроза потери снова обостряет подобные чувства.       Сплинтер с детства внушал нам необходимость держаться вместе, что бы ни случилось. Мы рано поняли, что он совершенно прав. А потом… словно забыли. Потому что угроза стала такой же нормой, как и сама любовь. Мы научились выживать в этом балансе, периодически сваливаясь из одной крайности в другую.       Я впервые по-настоящему ощутил остроту возможной потери после ночи в комнате Рафа. Той ночи, когда мысли перестали быть невинными, а посеянные мной чувства дали первые всходы.       Странные, незнакомые желания только начинали обретать форму, сталкиваясь с откликом молодого мужского тела. А я просто наблюдал. Успокаивая совесть тем, что пока мы не перешли черту, всё возможно отыграть назад.       Тогда, под покровом темноты, он впервые коснулся меня дрожащими пальцами.       Я каждым нервом чувствовал, как ладони, обычно такие твёрдые и уверенные, колеблются между желанием и страхом. Как его дыхание становится прерывистым, и сердце бьётся так сильно, что слышно даже сквозь панцирь.       Раф не позволял себе ничего откровенного. Но суть была не в этом.       Это было впервые, когда кто-то прикасался ко мне с желанием.       Я изо всех сил притворялся спящим, впитывая каждое его движение. Потому что именно в эти запретные мгновения получал честные ответы на самые сокровенные вопросы. И больше всего боялся выдать себя учащённым дыханием или дрожью предательского возбуждения. Боялся спугнуть это восхитительное, неправильное чудо.       Но с рассветом пришло осознание: наш грех не исчезает с темнотой.       А раз так, что значило моё томление перед лицом отца и братьев?       Они никогда этого не примут. Я мог потерять их. И этот страх был худшим из всех, что я испытывал прежде.       Ну а потом…       Потом я ловил каждую новую возможность остаться с Рафом наедине, чтобы продолжить наше падение.       Любовь к семье и любовь к нему — я не давал этим чувствам притупиться, затачивая их друг об друга. Раф же, кажется, до самого конца отрицал в себе и то, и другое, просто чтобы выжить.       Что касается Лео…       Я верил ему. И как мне казалось, понимал. Потому что наши запретные чувства были в чём-то похожи. Собственно как и выход мы видели лишь в одном.       Я должен был убедить Рафа довериться его словам. Но на это требовалось время, а именно его Лео мне сейчас не оставил.       — И пяти минут не прошло, — неожиданно спокойно произнёс Раф, — как я пообещал Донни не лезть в чужие дела. И я сдержу слово.       Он поднял голову и посмотрел Леонардо прямо в глаза:       — Если ты говоришь, что нам ничего не грозит… Пусть всё, что было между тобой и Караи, останется между вами. Я прощаю тебя.       Я не расслышал в его словах ни злости, ни вызова, одно только вымученное, усталое принятие. Лео медленно кивнул, словосочетание «чужие дела» явно резануло его слух, но глаза подозрительно заблестели под лампами дневного света.       И в этот момент я снова увидел ту пропасть, что разделяла его чувства и мои. При всей любви к нам, Лео с трудом принимал тот факт, что у каждого есть право если не на полную свободу, то уж на личную жизнь без лжи и тайн.       Лео был лидером команды. По идее, её безусловным главой. На практике же наша команда никогда не была безропотным стадом, слепо следующим за вожаком. Мы всегда влияли на него в ответ, заставляя считаться с нашими голосами.       Однако с возрастом в характере Лео стало проступать нечто властное. Он стал чаще забывать об этом балансе и о том, что его слово не абсолют. А Раф, конечно, никогда не стеснялся напоминать ему об этом. Раф умудрялся быть одновременно преданным, но не потакающим.       — Вы оба понимаете, что делаете, верно? — Лео произнёс это натянуто, уставившись в пол, будто каждое слово давалось ценой неимоверных усилий над собой.       Тема была ясна всем.       — Лео, это можно обсудить и позже… — осторожно начал я, но он резко перебил:       — Вы осознаёте, что отец пребывает в блаженном неведении и должен там оставаться?       Морально он был явно не готов к такому разговору. Но всё же решил не откладывать, скорее всего, потому что, так же как и я, усердно думал и пришел к каким-то своим выводам на тему, как лучше поступить.       Раф молчал. Не собирался оправдываться, как провинившийся школьник. Я же просто не находил слов и без того чувствовал себя последним идиотом.       — Прости, Донни, — Лео поднял на меня взгляд, — но когда ты раскрывал мою тайну, ты ведь тоже руководствовался благими намерениями, да?       Словно получил пощечину. Я стоял, оглушённый обидой, но где-то в глубине понимал, он прав.       Нельзя просто тихо делать то, что хочется, за спиной у близких. Ни к чему хорошему это не приводит.       — Если без этого никак… — Лео тяжело вздохнул. — Ладно. Я продолжу покрывать. Но чтобы никаких разборок в логове. Решайте свои вопросы за его пределами. И если… если решите прекратить — мы забудем это, как дурной сон. Я не позволю глупостям разрушить семью.       — Лео, хватит, — Майки обхватил себя руками, будто ему внезапно стало зябко. — Это стрёмно. Эйприл или сенсей могут услышать…       Я посмотрел на него — на его сжавшиеся плечи, на пальцы, впившиеся в собственные локти — и вдруг ощутил такую острую, почти болезненную жалость. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не выдать себя.       Удивительно, каким монстром я оказался.       Причиняя боль Лео, я оправдывался тем, что он и сам не щадит меня, ковыряясь в моих душевных ранах. Отношения с Рафом и вовсе напоминали поединок с бесконечным числом раундов. Но, усадив собственную боль на трон, я перестал думать о чувствах других.       Особенно о Майки.       Он никогда не лез с нарвоучениями. Но разве это значило, что его всё устраивало?       — Да, Майки, — Лео кивнул, и его взгляд на мгновение смягчился. Я был не единственным, кто жалел младшего. — Мы больше не вернемся к этой теме. Просто хотел убедиться…       — Что всё будет в порядке? — Раф закончил за него. — Будет. Если мы действительно больше не вернёмся к этому.       О, я знал этот тон.       Раф повинился передо мной. Но это не значило, что станет расшаркиваться перед всеми. Лео, конечно, понял намёк. Если он вздумает снова тыкать носом в прошлое, Раф тут же вернёт ему его же больную тему.       Это было не то, чего я желал для них. В идеале мне хотелось, чтобы они нашли взаимопонимание. Но пока сойдёт и так. У них ещё будет время для полного примирения.       Внезапно говорить стало не о чем.       Я видел, как каждый из нас в тот момент отчаянно хотел остаться наедине с собой без необходимости держать лицо, без этих тягостных взглядов.       Чтобы переварить последние сутки, мне лично потребовалась бы неделя. Но прежде всем нам нужно было прийти в себя.       И, ради всего святого, наконец выспаться.