Предел.

      За окном серой стеной ливень; Юнги затягивается дешёвой сигаретой и ухмыляется. Прекрасное начало для какой-нибудь драмы. Он шебуршит босыми ступнями по подоконнику, прижимая коленки к груди. Идеальный кадр. Осталось только спрятать лицо, положив лоб на острые колени и заплакать, сотрясая плечами. И ведь хочется. Вместо этого Юнги смеётся, только голос срывается, и смех не похож на весёлый, скорее на истерический. Он бьёт себя кулаком по бедру и всё-таки всхлипывает. Как глупо, по-идиотски, по-скотски, блять. Он же суровый малый, негоже ему рыдать... но всё равно, миниатюрные ладони растирают влагу по щекам. Не хочется вот так, но дешёвый никотин щиплет горло, заставляя кашлять и давиться. Слишком давит в груди. Слишком больно и тяжело. С ним не должно было этого произойти. Но судьба, или чёртов Чон Чонгук распорядились иначе.       "Хён, ты замечательный, честное слово, но мне нужно идти вперёд"       Мелкий говнюк. Идти дальше, замечательно, пиздуй. Юнги улыбается сквозь слёзы. Единственный человек, которому он смог открыться так быстро, так же быстро его покинул. Ну и хер с ним, Мин Юнги. Возьми себя в руки. Босые ступни громко шлёпают по линолеуму в пустой квартире, хочется спать и ни с кем не разговаривать. Но в дверь звонят. Юнги, только что завернувшийся в кокон из тёплого, мягкого одеяла, не хочет открывать. "Нужно просто притвориться, что меня нет", — думает он. Нужно сделать вид, что здесь пусто. Хотя, теперь это почти правда. Слишком пусто. Но звонки сменяются стуком и низким голосом:       — Юнги, я знаю, что ты дома. У тебя только что свет горел, имей совесть, я промок...       Юнги стонет и морщит нос. Нехотя выползает из своего уютного укрытия.       На пороге мокрый, как будто его окунули в бочку с водой, Ким Намджун, лучший друг и собрат по всем несчастьям. Под Намджуном приличная лужа, синие губы трясутся от озноба:       — Бля ... бля бля бля... — он отпихивает Юнги в сторону, пробираясь к ванной комнате, скидывая по пути мокрые кеды и сумку. — Бля, как же я охуел, хён.       В ванной шумит вода, а Юнги ставит чайник и шарит на полках кухонного шкафа в поисках чая.       — Там вискарь в сумке! — приглушённо доносится из ванной.       Юнги оживает, совсем чуть-чуть, но заметно. Как замечательно, какой у него чудесный друг; вообще, вечер-то прекрасный, несмотря на сверкающую молнию и оглушающие раскаты грома за окном. Юнги прижимает к себе литровую бутыль и улыбается, заходя к Джуну в ванную:       — Ким Намджун, я тебя люблю! Иди, обниму, — он тянется бледными ручками к голому другу, в одном полотенце на узких юношеских бёдрах, а тот визжит, пытаясь прикрыться и отбиться одновременно.       — Помогите, насильник, извращенец, маньяк!!! — верещит Джун неровным голосом, пока Мин прижимает его к себе и хохочет.       Через полтора часа изрядно захмелевший Юнги пытается доказать Намджуну, что ему вообще-то похер. Ну, ушёл и ушёл:       — Я ведь не такой, ты же знаешь, не буду страдать из-за какой-то малолетки.       Джун не менее пьяно кивает и хлопает Мина по плечу:       — Конечно, хён. К херам его. Тем более, у тебя есть я, — он растягивает губы в наивно-дебильной улыбке и Юнги смеётся в ответ, тыкая тонким пальчиком в ямочку на щеке.       — Какой ты милый, Джуниии... Принёс хёну лялю, - Юнги снова прижимает к себе уже наполовину опустевшую бутылку и закрывает глаза на секунду, а когда открывает, лицо Джуна как-то слишком близко, тот облизывает губы и шебуршит хрипловатым шёпотом:       — Хён, давай встречаться? — он нервно кусает губу, наблюдая за реакцией на белокожем личике.       Юнги икает и пьяно гогочет:       — Ну да, ага, конечно. Ты ж не гей... и потом, ну его нахуй. Я теперь ни с кем не буду встречаться. Всё, хватит с меня...       Джун смеётся в ответ, но как-то сдержанно, задавлено, что ли. Но Юнги этого, конечно, не замечает. Он откидывается на спину, на мягкий коврик, больно стукается головой и ойкает:       — Не хочу встречаться, не хочу никаких парней, заебало, Джуни... Я спать хочу...       Глаза он не открывает, ни через минуту, ни через пять, а через десять и вовсе начинает сопеть и причмокивать. А Намджун смотрит на него всё это время, смотрит внимательно и серьёзно. Вздыхает, шепчет раздражённо:       — Заебал ты меня, хён, — подхватывает и несёт в спальню, как невесту в первую брачную ночь.       Он ухмыляется, не отрывая глаз от спокойного и мирного лица; шорты задрались, оголяя бледные бёдра с мягкой кожей, футболка собралась, обнажая хрупкие рёбра и выпирающие бедренные косточки. Такой тоненький и беззащитный. Намджун аккуратно укладывает его, поправляя одежду, накрывая одеялом, и ложится рядом, прижимая ближе, утыкаясь носом в высветленный висок.       — Как же ты заебал, идиота кусок... — он застывает, когда Юнги слегка ворочается во сне, затем расслабляется и засыпает, почти касаясь губами бледной щеки. ***       Утро печёт солнцем сквозь не зашторенные окна.У Юнги вообще штор нет. Он живёт в этой квартире почти год и на шторы как-то совершенно не хватает денег. В очередной раз он думает, что вместо глупого пробухивания заработанных финансов, он в следующий раз обязательно пойдёт и купит плотные, тёмные шторы. Вот обязательно, в этот раз — точно. Пытаясь прятаться от жгучих лучей, он, не разлепляя глаз, заворачивается в одеяло плотнее, но из-за этого становится ещё жарче. Внутри растёт раздражение. Грёбаное солнце, грёбаное одеяло и грёбаный тяжеленный Ким Намджун, который придавил его своей тушкой.       — Намджуууун... — Юнги уже почти злится. — Намджуууун, блять!       Ким шевелится и что-то бубнит, откатываясь от хёна и падая на пол с громким грохотом, снося по дороге кружки и пепельницу на прикроватной тумбочке:       — Бля... хён... какого хера...       Но Юнги уже ушлёпал в ванную, недовольно бормоча что-то себе под нос. По возвращению он обнаруживает Намджуна, развалившегося на всю его любимую полутороспалку. Солнце его, похоже, ни капли не беспокоит.       Намджун открывает глаза и замирает. Взгляд Юнги прожигает в нём дыру, он не до конца проснулся и совсем забыл, что занимать вот так ложе хёна — преступление, приравниваемое в этой квартире к предательству Родины. Очень осторожно, надеясь, что хён не заметит его (ну мало ли, чудеса случаются), он сползает на пол и пытается срастись с кофейного цвета ковролином. Ждёт пару секунд, пока кровать не прогибается и не шуршат простыни, и лишь затем встаёт. Юнги уже спит, нацепив на глаза маску с изображением мордочки кота. Намджун улыбается, подавляет невероятно сильное желание поцеловать хёна в нос и уходит на кухню. Всё что ему сейчас надо - это кофе. Крепкий. Или удариться головой обо что-то твёрдое, что он и делает, прикладываясь лбом к столешнице. Интересно, сколько он ещё протянет?       Он вспоминает, как лет в шестнадцать испугался, когда Юнги, пьяненький, полез к нему с поцелуями. Тогда он ошарашено заверял старшего, что он не гей. "Нет, нет, хён, что ты, даже совсем нет, ни капли". Мелкий был, и дурак. Впрочем, с того времени изменился только рост. На трезвую голову он признаться боится, представляя, как Юнги ему откажет, а по пьяни это всё так не правдиво звучит, ненатурально. По крайней мере, Юнги каждый раз уверен, что это шутка. Вот и спешит к нему, лучший друг, бро, наматывать сопли на кулак и кивать каждый раз пьяно "Я ведь не такой, ты же знаешь, не буду страдать...". Раз пять хён точно был "Не таким". И Намджуну-то всё понятно: с хёном ужиться, терпеть его характер, не каждый сможет. А он смог бы. Он уже почти десять лет может. Знает, где молчать, как подлизаться, когда прийти, когда уйти... Намджун стукается ещё раз и шипит.       Сколько можно тупить, Ким Намджун, сколько можно...