Невменяемый

Знаете, что больше всего меня бесит в людях? Нет? Попробуйте догадаться. Не грязная кровь, как вы могли подумать. Не власть, не лесть, не очки, не рыжесть, не трусость. Больше всего меня раздражает удивительно постоянная способность лезть везде со своими советами. Людям все равно, к месту они или нет, даже если их не спросят — они непременно вставят свое слово, более того, будут полностью уверены в том что оно самое верное. Всем все равно, последуют ли их совету, махнут ли рукой или покрутят у виска, это как зевота — заразно до чертиков, приобретается с возрастом. Я уверен, сейчас вы подумали, что сказанные мной слова к вам не относятся, что они про других, не про вас. Может, многие даже со мной согласились, намереваясь ненавидеть назойливых советчиков. В этом-то вся беда. Вот в чем смысл быть этим «каждым»: в отрицании, в неспособности заглянуть внутрь себя. Я знаю, у меня имелась эта отвратительная привычка, у всех имелась и имеется. Я это ненавижу. Тогда, глядя в напряженную спину отца, я тоже ненавидел Снейпа. Тогда он тоже полез туда, куда его не просили лезть. Объясняясь, Снейп сказал, что поступил «как лучше», еще одна абсурдная фраза, оправдывающая своевольные действия. Снейп не слышал меня, когда я отвечал резкими отказами на просьбы написать отцу, месяц за месяцем. Видимо, сталь рвется или лопается, как лопнуло стальное терпение Снейпа. «Как лучше» не работало. Ничего не изменить, нет, менять просто нечего. В тот момент я ненавидел Люциуса за то, что он все же соизволил потратить на меня свое драгоценное время. Уж лучше бы сидел в поместье со своей новой надеждой и опорой, чем молча жался к окну в гостиной Снейпа. Не смея шевельнуться или даже посмотреть на меня. Что? Стыдно или страшно? Мне казалось, что если бы я умер, то Люциус только бы вздохнул с облегчением. Не пожалел бы, как не жалеют о смерти очень старой тетки без наследства, пропахшей лечебными зельями и древностью, которую просто лень лишний раз навестить, а все-таки выбравшись, стыдно смотреть на немощную старуху, жаль, противно и совестно одновременно, и хочется быстрее найти предлог, который позволит поскорей унести ноги. Аналогичная ситуация была и у меня, разве что Люциус видел во мне не старуху, а неизлечимо больного урода, каким-то непонятным образом прицепившегося к его семье. В тот момент я ненавидел самого себя, как никогда ощущая неполноценность и отторжение. Ненавидел себя за то, что дал повод быть написанным этому письму. В комнате тише некуда, кажется, слышно, как движется воздух, циркулируя по кругу. Я сидел в кресле, поддерживая голову руками и тупо пялясь в стену. Мне было все равно. Просто встреча, одна из… единственная за два последних года. Люциус стоял у окна, словно статуя, не шевелясь, от него исходили вибрации волнения, страха и жуткого напряжения. Я чувствовал это кожей. Видимо, он тоже не выказывал ярого желания повидаться. Единственным поводом, который собрал нас на таком малом расстоянии, оказался Снейп, сидящий в лаборатории. Он буквально выволок меня из постели и за шкирку притащил сюда, где уже ждал он. Напряженный, бесстрастный и какой-то… бесцветный. Нет! Он не был моим отцом, уже не был. Люциус как дорогая шкатулка с пустотой внутри, дорогая, красивая, но бездушная. По сути, каждый человек — Ящик Пандоры, неизведанная вселенная. Нужно сотню раз подумать, прежде чем снять крышку. Готов ли ты столкнуться с тем, что внутри? Принять это? Люциус не был готов принять меня, а мне не было интересно, что внутри у него, я и так это знал. Древняя родословная и фамильный перстень, больше ничего, хотя свободного места еще предостаточно. Таким я его воспринимал. А когда-то, в далеком детстве, вся моя жизнь строилась вокруг него. Я был полностью уверен в том, что солнце восходит и садится только для одного человека — Люциуса Малфоя. Так было задумано, я был ребенком, которого плотно засосал культ личности, не имел мнения, свободы и воли. Вся тонкость была в том, что я отказался от всего этого по собственному желанию. Согнулся у ног выверенного образа и за всю жизнь ни разу не попытался привстать. Отец всегда защитит, не обманет, научит, отец знает, как правильней. Отец никогда не желал мне зла. Учил всему, что я знаю. Этого хватило, чтобы завоевать мое безоговорочное доверие. Слепую собачонку, следующую за хозяином. Представьте себе связанного висельника на пустой площади. На шее петля, нет вариантов, есть только одна попытка, любое неверное движение несет смерть. Отчаянье подкрадывается сзади, обнимает крепко, призывая со всем покончить. Но вдруг на площади появляется кто-то еще, и висельник узнает это знакомое лицо. Он улыбается спасению, испытывая облегчение. Только улыбка медленно сползает с губ, когда несостоявшийся освободитель, не дрогнув, резко выбивает табуретку из-под ног. Лежа в лихорадке с забинтованным плечом, я ждал одного — отца. Я не верил словам Снейпа, для меня имело значение лишь слово отца. Я ожидал его, как второе пришествие Христа, надеясь на поддержку, на то, что он из-под земли достанет лекарства, я думал, что он никогда меня не оставит в беде. Я НАДЕЯЛСЯ на Люциуса всю свою жизнь. Поэтому, когда открылась дверь дома в Паучьем тупике, испытал гигантское облегчение, как волна прохладной воды на жаждущего, только следом пальнуло огнем. Холодный взгляд, несколько слов, брошенных Снейпу, перехваченная за руку мама в момент, когда, рыдая, она бросилась ко мне. Он так и не подошёл, только крепче схватил бледную мать и грубо поволок ее к выходу. Я кричал, звал его, умолял вернуться, порывался встать с кровати, пытаясь догнать, удостовериться, что все это — ошибка. Я ждал его на следующий день, на следующий и днем позже. Ничего, никого, никогда. Тогда я еще не до конца понял, что я так и останусь в Паучьем тупике навсегда. Тогда, с красными от бессонницы и пролитых слез глазами, я точно так же смотрел в стену, понимая, что надеяться теперь мне не на кого. Я остро почувствовал, как внутри что-то надломилось, а что-то, наоборот, — окрепло. Тогда я стер главу под названием «Люциус Малфой» из своей жизни, но кроме нее ничего не оказалось. Сидя перед чистым листом, видишь, что открываются новые возможности. Перед чистым, если не считать огромной темной кляксы моего недуга, который перекрывал кислород на всех возможных уровнях. С тех пор прошло три года, в Мэноре я так и не появился, да меня там никто и не ждал. Деньги на мои расходы, минимальные деньги на мои расходы — так вернее, Люциус регулярно присылал, но это было скорее платой за молчание, чем родительской заботой. Поэтому я должен был его терпеть еще полгода своей несовершеннолетней жизни. За окном было темно — в декабре светлеет поздно. Ничего не разглядеть, но Люциус упрямо всматривался в непроглядную тьму, не желая смотреть на меня. Чушь собачья, а не встреча. Наконец, нервно отдернувшись, он вздохнул и повернулся ко мне лицом. Пару секунд он смотрел на меня, затем все же решился заговорить, его немного сиплый голос дрожал от волнения: — Снейп сказал, что ты хочешь… — Не хочу! — резко ответил я, так что Люциус, кажется, еле удержался, чтобы не подпрыгнуть на месте. Я продолжал с интересом изучать стену. Вот она — Малфоевская тактика: обыгрывать все так, чтобы должником оказался другой. Может, с кем-то бы это сработало, но не со мной. В аналогичных случаях Люциус всегда включал заморозки и непроницаемость. Может, глаза ты можешь обмануть, но не чутье. Я прямо ощущал, как он внутренне дрожит. — Но как же, — похоже, он действительно думал, что инициатором встречи являюсь я, его голос звучал по-настоящему растерянным. Видимо, он понял, что он не хозяин положения, что мне ничего не нужно. — Нормально! — получилось еще грубее. Я почти рявкнул, очень грубо и слишком громко. Люциус от неожиданности даже немного подскочил на месте. Он меня боялся, неужели он и в правду считал, что я настолько неуправляемый, что могу сожрать его прямо сейчас? Раньше он меня не боялся, а испытывал отвращение. «Эй! Вы доставили мне не того отпрыска, — кричал его взгляд, — я заказывал нормального, с пожизненным сроком годности, а этот пришел в негодность через тринадцать лет. Что я напишу в родословной?» Вот именно, ничего он не напишет и не вычеркнет меня — это привлечет внимание, вызовет вопросы. Куда легче сократить до минимума круг посвященных и заставить меня молчать, будто бы мне самому в радость то, что меня будут считать зверем. Он еще раз вздохнул и снова отвернулся к окну. Я спрятал лицо в ладонях и чуть не зарычал от досады. Как же я его ненавижу, убил бы прямо здесь на месте. Только вот надо засунуть свои чувства и принципы поглубже себе в глотку, в клыкастую глотку, так, чтоб подавился, и смирно потерпеть его еще несколько минут. — Ты даже не спросишь, как Дерек?! — настроился падла, сейчас его тон звучал немного надменно, с фальшивыми нотками обиды. Решил перейти в наступление, захотел достойно выйти из ситуации. Не выйдет, старик! — И как же Дерек? — издевательски вежливо спросил я. И даже улыбнулся, глядя ему в глаза. Тоже издевательски, конечно. — Отлично, спасибо, — сухо обиженно сказал он, отворачиваясь обратно к окну. — Извини, в гости не позову. — Еще бы, — тихо прошептал я, снова утыкаясь лицом в руки. Он действительно издевался, мне было смертельно обидно слышать от него эти слова, смертельно больно. Кажется, скоро моему терпению придет конец. Чаша почти переполнена. Как Дерек, мой брат, человек, из-за которого умерла моя мать, давил на живое, точнее на незажившее, и по-моему даже на каплю не заживающее. Решил уйти, унизив меня, оставить наматывать сопли на кулак. Нет, ублюдок, при тебе я больше не заплачу, я больше никогда не заплачу! — Что? Извини, не расслышал, — с годовой долей насмешки, а вот и последняя капля. Ты же все слышал, только решил добить. — Я РАД!!! — яростно проорал я, вскакивая и делая несколько шагов в его сторону. Люциус сжался от страха и, кажется, протянул руку к волшебной палочке. Я смотрел на него сверху вниз, испытывая ужасное отвращение. Наклонившись вплотную к его лицу, я тихо прошептал: — Я рад, что у Дерека все хорошо! И что ты еще не подох, валяясь в ногах у Темного Лорда. Что Мэнор еще стоит, а не сгорел синим пламенем, — кажется, за эти несколько секунд Люциус забыл как дышать, а сердце, наоборот, застучало во много раз быстрей. Боится чисто на подсознательном уровне. И как бы он ни пытался выкрутиться, он боится, и это — самое лучшее унижение. Развернувшись, я быстро зашагал к выходу и всем нутром почувствовал, как лопаток сквозь рубашку коснулся воздух, подгоняемый облегченным вздохом Люциуса. * * * Пулей вылетев из гостиной, я что было сил захлопнул дверь. Буквально залетев за первый угол поворота, я остановился, опираясь о стену. Ярость еще бушевала во мне. Казалось, вот-вот шибанет шаровой молнией прямо из недр головы и придется попрощаться с ясным сознанием. Так! Надо успокоиться. Только ничего не получалось, даже от нахождения в одной комнате с Люциусом меня била крупная дрожь. Многие скажут: абсурд — ненавидеть человека, подарившего тебе жизнь. Можно ли считать абсурдом ненависть к ничтожеству, которое погубило человека, действительно подарившего тебе жизнь. За стеной я уловил звук захлопывающейся двери. И взволнованный голос Снейпа. — Что случилось? Где Драко? — ответом послужила тишина. Я даже мог поклясться, что слышал, как Люциус виновато опустил глаза, крысясь исподлобья на Снейпа. Мне хотелось, просто хотелось, чтобы моя картинка совпала с реальностью. Я отчетливо услышал тяжелый вздох Cнейпа. — Люциус, его не изменить, — тихо проговорил Снейп, видимо, уже не надеясь быть услышанным, — можно только подготовить. — Не начинай, Снейп, — Люциус говорил холодно и обвиняющее. — Все из-за тебя, в следующий раз, прежде чем тревожить меня по пустякам, хорошенько подумай, — раздраженно, надменно, как будто Снейп не вытаскивал его задницу из проблем энное количество раз. Просто неблагодарный надменный ублюдок. — Ну, раз имя Малфой для тебя пустяки… — тон Снейпа изменился на скучающе интригующий. Он знал, чем задеть. Пунктик Люциуса. Репутация. — В чем дело? Говори сейчас, у меня полно дел! — Дела подождут. — Ты знаешь, что нет. У меня поручение… — Все вышло из-под контроля. Звенящая, просто оглушающая тишина. — Точнее? — голос Люциуса дрогнул. Он пытался скрыть волнение, но очень неумело и фальшиво это у него вышло. — Проклятье оборотня действует по-другому на Драко. Я не пойму, почему, но оно не может в нем укорениться, но и покидать не собирается. Будто внутри Драко идет ожесточенная борьба. Это нестабильно, — я замер. — Это опасно, Люциус! Мне нужна помощь других специалистов. — Нет, Северус… — Я не прошу, я настаиваю. — Нет! — Люциус почти прокричал последнюю фразу. — Исследование, значит огласка. Я не могу позволить, чтобы кто-то еще узнал об этом позоре. — Не будет ли позором твоему вшивому роду, если он кого-то убьет?! — Снейп взбесился. — Это съедает его, Люциус, я не могу больше это контролировать. — Ты уж проследи! Я плачу тебе не за гневные крики в мой адрес. А пока не найдешь выход из ситуации, советую тебе меня не беспокоить. Напоминаю: я не убил его только из-за твоих уговоров! Так не делай виноватым меня! Мне не нужен такой сын! Я задержал дыхание. — Тем более, Северус, ты сам говорил о том, что больше нескольких лет ему не прожить. Я понесся в лес. *** Руки дрожат. Не могу остановить дрожь. В голове то и дело проносятся отрывки фраз Люциуса. Нужно отвлечься. Переключиться. Черт с ним. Черт с ним, и все. Бывало похуже. Ты же хотел сдохнуть, щенок? Тогда чего скулить! Вот оно — избавление, кушайте, не подавитесь! В голове проносится страшный звук, будто прямо надо мной разорвали огромный бумажный холст. Он не кончается, а его все рвут и рвут. А жить-то хочется! Хочется, слышишь?! Нет, не слышит. И не даст ничего из того, что ты просил. Не поможет. Это все сказки про Бога и прочую чушь. Не верю. Несусь в лес на запредельной скорости. По грязи, смешанной с давно уже не свежим желтым снегом. Это ли чудесная зима? Грязь. Всего лишь вода, смешанная с землею. Но все же противно. Дальше, дальше, дальше. Во мне смешалось человеческое и звериное. Вода и земля. По отдельности терпимо. Но вместе образует липкую, противную, отвратительную грязь. Никто не будет разбирать ее на составляющие, все брезгливо отойдут мимо и позже смахнут с обуви. Я не сужу, я сделал бы так же. Я делал так же. Солнце не встало, похоже, на него так же удушающе действовал утренний туман. Воздух и вода — красиво. Я вижу, как мириады капель кружатся в свете еле забрезжившего рассвета. Вижу на бегу, чувствую, как они остаются на моем лице. Красиво. Вот только волк — не воздух, он земля, он ветер, он грязь, он что угодно, но не трепещущая красота. Граница запретного леса словно портал в другое измерение, словно линейкой прочертили мрак. Черное и белое. Ночь уползает в лес, прогнанная встающим солнцем. Ненавижу ночь. Ненавижу луну. Удар сердца. Десять ударов ноги о землю. Два удара — двадцать. Без остановки. Сквозь болевой порог и удушье. Свобода — все что у меня есть! Свобода от физических ограничений нормальных людей. Удар ботинка оземь, метра два влево подпрыгнули сухие мокрые листья, совсем незаметно, неощутимо. Все дальше, дальше сквозь лес. Запретный лес. «Лес, я думал это шутка! Нам нельзя туда ходить, там водятся … оборотни». Собственные слова многолетней давности бьют по затылку. Дальше вглубь, во мрак, где через кроны не пробивается ни единый луч солнца, мнимая вечная ночь. Звери, чудища? Кого мне бояться? Я один из них. Впереди обрыв. Как хочется не сбавлять скорость, как же хочется полететь с кручи вниз и покончить со всем сейчас, не ждать ничего. Ноги резко тормозят, оставляя в сырой земле глубокие борозды. Я останавливаюсь за несколько сантиметров до конца. Еще немного — и некому было бы рассказать вам эту историю. Здесь солнце почти встало. Чертово солнце! Где же ты ночью, когда ты мне так нужно! Ты предаешь меня каждую ночь, оставляя меня на растерзание луне! На растерзание тому, что я не контролирую! Мне страшно каждую ночь засыпать. Страшно просыпаться. Все против меня. Черт возьми! Хочется упасть на колени перед золотым светилом и умолять его застыть навсегда на горизонте. До тошноты банально — молить стену сдвинуться. Хочешь сдвинуть — двигай сам. Ломай кости, ногти, но двигай. Это нужно тебе. Закон жизни. И я принимаю ее вызов! Слышишь? Я принимаю вызов! Я решил выживать! *** Запахи. Сотни разных запахов сплетали свою симфонию под сводом большого зала. Сладкие, кислые. Приятные и не очень. Их было невероятно много. Как разноцветные нитки, беспорядочно путались в общий клубок. Какое удовольствие было их распутывать. Концентрироваться на одном и вестись по прозрачному следу к источнику. Сладкий, немного пряный — так пахла свежая выпечка на Гриффиндоровском столе, присланная какому-то первокурснику. Горьковато-приятный — черный и слишком крепкий кофе на столе у Снейпа. Он пил его, неторопливо рассматривая «Ежедневный пророк». Надо будет к нему зайти, узнать концовку вчерашнего разговора. Конечно, и так все ясно. Движения. Разнообразные движения: резкие, плавные, нервные, случайные. Их были тысячи. Невозможно уловить каждое, но только не мне. Стоило сконцентрироваться на любом — и время замедлялось. Я посмотрел на рядом сидящую Блез, присмотрелся, сфокусировал взгляд. Блез стала медленней, будто в вакууме, можно было четко рассмотреть, как она откидывает назад рыжие волосы, как каждый волос перелетает через плечо и ложится на спину со своими близнецами. Как немного веснушчатая кожа на носу сморщивается в маленькие складки, когда она смеется. Взгляд переместился на сидящего рядом Питера, и Блез сразу вернулась в свой обычный ритм, поменявшись с ним местами. Питер перехватывает лицо Блез руками и легко целует. Вернулся к поеданию завтрака. Звуки. По-моему, самое страшное, с чем мне пришлось мириться. В голову сразу вторглось воспоминание: я тринадцатилетний сижу на полу, зажимая уши руками. Голова раскалывается, в нее будто установили сонорус, усиливающий каждый звук десятикратно. Снейп рядом, говорящий что-то, я прошу его замолчать. Он замолкает, но как попросить замолчать ветер, воду, улицу, насекомых и прочую дрянь? Я не помню, сколько порций зелья глухоты я выпил, пока все не стабилизировалось. Но позже нашлись и плюсы, вернее много плюсов. Можно было подслушать любой разговор, списать домашнее задание или сказать, что происходит в комнате, стоя за закрытой дверью. Словно сверхсилы с проклятьем в придачу. Это и обидно, я ведь не лез в зачарованную пещеру, не трогал какой-нибудь там зачарованный кристалл, я просто от недостатка мозгов выперся в лес, где меня и наградили этим богатством. Но самое лучшее — это способность к распознаванию эмоций, пусть неявных и глубоко внутренних. Я словно стал невероятно сильным эмпатом, чувствуя каждого в чем угодно: дрожь, волнения. Я мог понять, лжет человек или нет по колебанию воздуха, по запаху, эмоциональному запаху. Видимо, я открыл еще одно понятие осязания. Наверное, поэтому возле меня не осталось никого — кого выгнал я сам, кто просто испугался моей нелюдимости. После восхода солнца во мне проснулось желание жить. Выжить. Любой ценой. Наплевав на всех, перебороть страх, выяснить причину моего «придурошного волка» и сделать шаги как можно дальше. Я был воодушевлен, в крови бурлил адреналин, а ботинки были чистыми, ни грязи, ни листьев. — Драко! — я обернулся. Блез. — Сегодня вечеринка, ты же помнишь? День рождения Питера. От Блез несло надеждой, что я не забыл. — Да Блез, помню. — Еще бы ты забыл! — Питер повернулся ко мне. — Все будет круто брат, — он хлопнул меня по плечу. Вечеринка. Это круто. Можно будет расслабиться и попробовать пожить, не дергаясь, хоть один вечер. — Доброе утро! Отряд, противостоящий истреблению жемчужных мантикор «Голубая лента», просит студентов факультета Слизерин присоединиться к защите бедных животных. Что за чушь? Этих кровожадных тварей давно пора поубивать, кто еще их защищает? Раздался смех со всех концов стола. Я оглянулся. Боже! Подружка Поттера. Каким чертом ее сюда занесло? Стоит себе, прижимает блокнот с пером к груди, а в руке куча голубых лент, такая же затягивает кудрявые волосы в хвост. Я даже не успел удивиться, как Тео открыл рот. — Грейнджер! А как же твое Г.А.В.Н.Э.? Прогорело? Все засмеялись. Грейнджер только сильнее вздернула нос. — Всех желающих вступить… Ее перебил Питер:  — Грейнджер, будь умницей! Катись отсюда. Никто не будет вступать в твой кружок с гейским названием, если только Тео. — Эй! — Тео возмутился. Все начали смеяться. — Так вот. Иди домой, Грейнджер! Не смеши публику. Грейнджер только прищурилась, круто развернулась и направилась к столу Когтеврана. Делать ей нечего. Скоро ее друга будут линчевать, а она защищает ядовитых чудищ. Чудачка. Взгляд сам нашел Поттера. Он неустанно следил за подругой. А они выросли. Интересно, когда я перестал обращать на них внимание? На третьем курсе. Все как-то отошло на второй план, подколки и дуэли сошли на нет. Все смирились с новым Драко. Я посмотрел на Грейнджер. Она стояла рядом с блондинкой из Когтеврана, которая слегка не в себе и носит смешную одежду. Когтевранка уже повязала ленту на шею. Поздравляю, Грейнджер! Набор закрыт! Ты нашла единственного члена своего общества. — Чудачка! — я усмехнулся, возвращаясь к поеданию своего завтрака. *** Cеместр за семестром. Вечеринка за вечеринкой. Все пытаются чем-то выпятить свою крутость. Но не День рождения Питера. Король слизерина, вожак. Собирает свой прайд на поедание очередной высокоградусной антилопы. Последней в истории Хогвартса. Питеру не подобает оставлять без внимания подданных, они не поймут. В разгаре знаменательного дня мне всегда становилось скучно. Питер сидел рядом с Блез или кутил с остальными, со мной же давно предпочитали не связываться. Не потому что я был злобным нелюдимым отшельником, одиноким волком. Нет. Просто в один момент я стал другим, вот и все. Мне не стало дела до авторитета и титула. Некоторые уловили эту перемену, а остальные прислушались к другим, и вот цепная реакция плюс мое нежелание идти на встречу и заводить дружбу. Никто не знал о моем отъезде из дома, не знали и о болезни и, дай Бог, не узнают никогда. Просто замкнувшийся в себе наследник рода, просто каприз, новое амплуа. Первые месяцы всех посещали такие мысли, а позже публика просто потеряла ко мне интерес. Так я и стал не вожаком, не, Боже упаси, принцем, я стал просто слизеринцем, нелюдимым, с громким именем и чистой кровью. Этого хватило, чтобы от меня отстали. Я посмотрел на Пита. Он сидел в кресле, закинув руку на шею Блез, и травил очередную увлекательную байку, постоянно проводя по своим коротким волосам руками и щуря нос в своей излюбленной манере. Все отстали, кроме него, он не был моим лучшим другом, не знал «главной» тайны, он просто чувствовал, что мне тяжело и это далеко не очередной закидон. Он общался со мной ближе других, но не более, именно он приходил ко мне в комнату, будил, если я опаздывал, и прикрывал, если я не появлялся на уроках. Не много? Больше, чем кто-либо из моей семьи. Глаза закрывались, а выпили-то совсем чуть-чуть — полстакана рома. Но и его мне хватало. Хотелось спать, тело приятно потяжелело. Диван рядом прогнулся. Сладкий приятный запах. — Привет, Пэнси. Я открыл глаза и посмотрел на девушку. Она смущалась. Ох, Пэнси. — Будешь пунш? Она протянула мне один из стаканов, которые держала в руках. — Да, спасибо, — я взял бокал, показывая всем своим видом, что не готов продолжать беседу. Пэнси бросила на меня грустный взгляд, полный надежды, и отвернулась. Черт! Младшая Пэнси, или малышка Паркинсон, как все ее звали, давно смотрела вот так в мою сторону. И каждый раз сердце разрывалось от чувства вины. Я четко понимал, что я не тот, кто нужен ей, она не заслужила такого позора и таких мучений. Я снова взглянул на нее. Пэнси была словно ангел. Красивые честные глаза, невероятно милое лицо и безмятежное выражение на нем делали ее и правда похожей на четырнадцатилетнюю девочку. Сердце таяло перед ней. И кто знает, если бы моя жизнь не была отравлена, может, я смог бы осчастливить ее и себя. Хотя Пит всегда твердит, что влюбилась она в меня после четвертого курса, а значит уже после превращения. Может, инстинкты подавлялись во мне где-то внутри, но я совсем не испытывал желания продолжать этот праздник в таком ключе. К тому же мне было неспокойно. Что-то точило изнутри, не давая расслабиться, а несколько бокалов алкоголя не давали мне сконцентрироваться и вспомнить, что же меня так беспокоит. Блез с Питером сидели чуть поодаль, разговаривая о чем-то вполголоса, то и дело поглядывая на нас с Пэнси. Нет, друг, извини, но сюда пристроить свою сестренку не получится. Нормальная лошадка не выбирает гнилое стойло. Нет, брат. Пора смываться, пока кто-нибудь еще не плеснул мне вонючего виски. Нужно подняться в комнату и завалиться спать. — Паркинсон! Паркинсон! — все начали скандировать, словно речёвку, решив почествовать Питера. Он в своей нескромной манере тут же, как горный козел, вскочил на журнальный столик и начал отдавать шутливые поклоны направо и налево. Вот и случай свалить под шумок. Я осторожно пробрался к лестнице. Меня догнала Пэнси. — Драко! Ты уже уходишь? Я обернулся. Хотелось рявкнуть и спугнуть мелкую, но, резко повернувшись, я оказался к ней лицом к лицу. Черт бы меня побрал. Я поцеловал ее. Жадно. Задыхаясь. Будто пытался передать ей свою боль или высосать силы, чтобы терпеть ее. Ничего. Только красные губы, удивленный взгляд и НИЧЕГО. Я вздохнул, облокотился на стену, и меня вырвало. Пэнси отскочила. Но снова попыталась приблизиться. — Пошла вон! — рявкнул я. В глазах Пэнси заблестели слезы, развернувшись, она убежала прочь. Что со мной творится? Почему я так разозлился? Черт. Вас тошнило после первого поцелуя? Нет? Меня да. Плохо получилось с Пэнс. Питер завтра будет разбираться. Сколько я выпил? Идиот! Ох и тошнить же меня будет завтра, мерзость! Тут словно напоминалкой по моей пустой голове. Мерзость… Гадость… Зелье! Я не взял у Снейпа зелье! О боги, я труп! Он меня убьет. Но делать нечего, нужно плестись к Снейпу, для своего же блага. Когда я вышел из гостиной Слизерина, у меня закружилась голова. Было плохо, меня тошнило, как мне казалось, даже от запаха огня. Вы нюхали огонь? Нет? Тогда вы крепкий малый, а не я, которого убивает с полтора стакана. И вы не пытались залезть носом в горящий факел, висящий на стене. Идти было не очень далеко. Но с каким трудом. Опираясь на влажную каменную стену, я медленно двигался по коридору в сторону апартаментов Снейпа. Мысли наполовину заволокло туманом. Но ясная часть была лишь о том, в каком порядке передвигать ноги и как держать равновесие. Я отошел достаточно далеко от гостиной Слизерина в то время, как в мозгу кое-что прояснилось. Казалось, я уже контролирую свой разум, но в тот момент произошло что-то на грани сна и реальности, в голову начали стрелять не мои мысли. Молниеносно, четко, оставляя после себя недоумение. Первой из них была Пэнси, с невозможно красивыми губами, они были разорваны, все в крови. Я остановился в недоумении. Что за? Дальше последовали картинки столь отвратительные, что захотелось выбить из себя мозги и бросить их в темный угол. Горло зачесалось, нестерпимо захотелось рычать. Я готов поклясться, что кричал где-то внутри себя. Кричал на лету, будто проваливаясь в бездонную яму сна. Чувствую, как заныли мышцы и напряглось тело. Нет, нет! Пытаюсь зацепиться за что-то. Ухватиться. Но было не за что. И я рухнул вниз. Наступила темнота. *** Очнувшись, я долго не открывал глаза. Болела голова. Я так и сидел, привалившись к стене. Сознание совсем прояснилось, алкоголь испарился, любезно оставив после себя в подарок тошноту. Интересно, сколько я здесь сидел? Боюсь, уже очень поздно. Нужно было не затягивать еще дольше. Подняв руки, чтобы уткнуться в них лицом на минуту, я замер. Они не были сухими. Они были в чем-то теплом и липком. И очень сильно пахнущем… Нет! Я быстро открыл глаза и вскочил на ноги. Не было ни коридоров, ни факелов, была темнота, кромешная. И две руки в крови. Запах которой я не забуду никогда. Я быстро ощупал себя. Цел. Никаких повреждений. Это чужая кровь. Паника. Звериная паника охватила меня. Захотелось рысью в лес и забиться в самую темную нору. Слезы подступили к глазам. Неужели я кого-то убил? Я убийца? Из собственных стенаний меня вырвал тихий, едва слышимый вздох из дальнего конца комнаты. Попытавшись хоть немного успокоиться, я двинулся туда. Натолкнувшись на парту, я понял, что нахожусь в одном из классов. Но пелена слез не дала мне разглядеть, в каком. Было душно, сердце стучало очень-очень медленно. Удар, шаг. Шаг, удар. Спокойней. Ничего не видно, ничего. Окон не было, не было и концентрации, я ничего не мог разглядеть. Там, в углу класса, кто-то был, оттуда несло кровью очень сильно, в десять раз сильнее, чем от меня. Собравшись с духом, я сделал последний шаг. И сердце остановилось. Мой взгляд выловил единственный яркий предмет, который был в тысячу раз ярче в моем сознании. На полу лежал человек весь в крови, но живой. Живой, еще не все потеряно. Но яркий предмет буквально кричал об обратном. Кто мне сможет помочь сейчас? Подземелья. Снейп. Я аккуратно поднял свою жертву на руки, стараясь не смотреть на единственное, что указывало на то, что мне конец. Перепачканную в крови голубую ленту.