Детские шалости и взрослые проблемы

Малахитовый Питон Я плюхнулась на холодный пол, прислонившись спиной к стене. Плотные каменные стены ничуть не осыпались за века и благодаря плотной кладке не пропускали звук. Первая ночь для меня прошла быстро. Я была настолько измотана после долгой поездки через Темную Границу, что заснула уже через четверть часа после заключения. Мало того, что меня без суда и следствия взяли под стражу; швырнули, как оказалось, в дырявую лодчонку, из которой эти два увальня меня потом еле вытащили (додумались же приковать наручниками к самой лодке, идиоты); после этого я долго не могла согреться, зима была, как-никак, так еще потом пришлось топать до этой демоновой башни пешкодралом целую неделю. Нет, мы, элетаны, конечно, выносливые существа, но не до такой же степени! Эх… Каждое утро ко мне, со скрипом открывая решётку, заглядывал один из тюремщиков и оставлял кружку с водой и тарелку с мутной похлёбкой. Естественно, я это не ела. И не из-за того, что это воняло, как носки Джона Рида, просто один из этих тупых тюремщиков тонко так намекнул, что многие заключенные ещё до суда умирали от яда, найденного в их пище и воде. Как-то не хотелось отбросить копыта ещё до суда. Благо элетан может обходиться без воды и еды две недели. Надеюсь, суд состоится не позднее этого срока, иначе моя судьба была уже решена за меня. Вечером приходило по двое тюремщиков. Видать боялись «опасную» убийцу посещать поодиночке. Они открывали дверь, меняли отходное ведро (уж не знаю, зачем), забирали посуду и вновь оставляли уже другую тарелку с похлёбкой и кружку воды. Словно та еда была намного лучше, ага. В последующие дни лишь по этим двум приходам можно было отмечать утро и вечер. С начала моего заключения прошла где-то неделя…

***

— Только недолго, — услышала я ворчливый голос тюремщика. — И я всё время буду рядом. — В этом нет никакой необходимости, — пропел знакомый звонкий голос, звуки которого заставили меня резко сесть в холодной каменной нише в стене. — Не так ли? Неужели интересно слушать болтовню двух женщин? Тут я услышала звон монет, после которого последовало согласие тюремщика и хлопок двери. Я опустила голову на сложенные на коленях руки и закрыла глаза. — Эй, — позвал меня знакомый голос. Я не открыла глаза, закусив губу. — Элен. Я подняла голову и медленно, на коленях, преодолела короткий путь от ниши до решетки. Я не встала не потому, что была слаба, просто потому, что не хотела — последние дни я не поднималась на ноги. — О, Боги, — прошептала Софи. — Как ты исхудала, Элен! Нет, ты, конечно, и раньше не отличалась излишней полнотой, но тут… Ой, прости! Тебе тут, наверное, и так плохо, а еще я… Ты как? Софи сидела прямо на полу, не боясь замараться, что меня сильно удивило. Та Софи, которую я знала, не стала бы пачкать свою одежду. Уж больно она была неженка, а тут… — Всё отлично, Софи. Спасибо за заботу, — еле проговорила я. Из меня ушла вся жизненная энергия, говорить было крайне тяжело. Не думала я, что смогу так мало продержаться без пищи. — Как там все? Как Натали? О последней было как-то горестно вспоминать. Она была одной из моих лучших друзей и более всех всегда мне доверяла, а тут такое… Было страшно представить, что она думала обо мне сейчас. И почему же не пришла сама, а послала сестру? Ведь это она отправила Софи? Наверняка она. Сама младшая Валис вряд ли додумалась бы навестить меня. Всё-таки мы не были близкими друзьями. Софи на мгновение замялась. Её что-то тревожило. Что-то грызло изнутри — было видно. Она пыталась скрыть своё волнение, но выходило не очень. Я поняла, что что-то случилось. — Э… всё нормально. Пока не было никаких происшествий, — нервно усмехнулась она, заправляя выбившуюся на лицо прядь волос за ухо. Лгала. — А Натали… она немного приболела, поэтому не смогла сама прийти. Приболела? Натали? Очень странно. Неужели это как-то связано с моим заключением? Да нет. Она просто приболела. — Что-то серьёзное? — Нет! Нет, это не серьезно, — отмахнулась девушка. — Просто простудилась, должно быть, где-то. Сама понимаешь, живёт на болоте. Там вечно сырость такая, брр. Давно ей говорила, переселяйся ты уже в Академию! Но ты же знаешь её. Никого и никогда не слушает. Простудилась. Всё возможно. Хотя… Эссент всё-таки что-то скрывала. Я никогда бы не поверила в то, что Натали просто так простудилась. Что же ты скрываешь? — Надеюсь, она скоро поправится, — выдала жалкое подобие улыбки я. Не нужно показывать своё волнение. Нельзя показывать, что я догадываюсь о случившейся в Монте-Милис беде. Сомневаюсь, что это просто болезнь Натали. Что-то посерьёзней. Может, ее отравили? Ох, боже, Элен! Хватит об этом думать! Софи же сказала, что ничего серьёзного! Ты уже совсем стала параноиком от одиночества. — Да что с ней будет! Конечно, поправится! — отмахнулась Софи. Девушка некоторое время молчала, разглядывая мое лицо, и в ее больших голубых глазах я видела сострадание и обиду. Я не понимала, что произошло, но не была уверена, что хочу это знать. — Вы же не поверили, что это я? — вдруг выдала я, заранее боясь услышать ответ. — Натали же не поверила? — Нет, нет! Никто в это не верит! Ты не могла! Ведь не могла же? — наклонив голову набок, с надеждой проговорила девушка. Кажется, она и сама не понимала, во что верить, а во что нет. — Нет. Это не я, — вздохнула я, уткнувшись лбом в холодную решетку. Софи как-то облегченно вздохнула. — Вот и отлично! Тебя скоро оправдают, и ты вернёшься в нашу милую скромную общагу! Там по тебе уже все соскучились! Особенно баба Дуся, — пытаясь подбодрить меня, сказала девушка. А как я по ней скучаю… Особенно по её швабре. — Она так скучает по тебе, ты просто представить себе не можешь! — продолжила младшая Валис. — Ходит целыми днями хмурая, ворчит, мол, и поорать не на кого. Она же обычно на тебя орёт да на Маришу! Но так как тебя нет, то и у Мариши нет настроя ей пакостить. И, кстати, ты побыстрее давай выбирайся, а то эта вампирша уже твою кровать заняла. — Королевам Ада можно всё, — усмехнулась я, вспоминая свою мягкую теплую постельку, которую мы последнее время делили с Селей из-за переселенной к нам Мариши. — Да уж, — звонко захохотала Софи, привлекая тем самым внимание возвращающегося тюремщика. — Может, ребятам что передать? Послание там какое? У меня есть блокнот и карандаш, — засуетилась она и стала рыться в своей сумке. Написать что-нибудь, или не стоит? Нет, не время. Да и сказать мне нечего. — Нет, спасибо, ничего не надо, — помотала головой я. — Ну, как знаешь, — пожала плечами Софи. — Тогда я пойду, а то этот… — кивнула она в сторону тюремщика, — разрешил только на пять минут. Софи поднялась на ноги и, стряхнув приставшую пыль, помахала мне рукой. — Мы тебя очень ждём, Элен. Надеемся на скорое возвращение, — напоследок проговорила девушка и скрылась в темноте коридора. После её ухода на душе стало ещё хуже. Как будто тепло родных вновь покинуло меня, и вновь мною стали овладевать страх и холод. Я вновь осталась одна. Прошла ещё неделя.

***

Тюремщики не заходили ко мне уже три дня. Видимо, они решили, что раз я не ем, то и еду мне таскать необязательно. Я голодала почти две недели. Я думала, что сдохну. Даже уже жалела, что не ела ту вонючую похлёбку. Сейчас я бы душу дьяволу отдала даже за черствый кусок хлеба. Вскоре я не выдержала такой длительной голодовки и сама попросила еду, на что мне ответили, что я получу ее вечером. Но еду мне так и не заносили. Прошло ещё два дня. Здесь не было окон, поэтому в камеру почти не проступал свет. Зрение достаточно быстро привыкло к темноте, да и тяжеленные стены не так давили, если их не видеть. Неожиданностью за последние дни моего пребывания здесь для меня стало появление необычной особы, которая, как выяснилось, сидела в камере напротив уже довольно давно. Она не проявляла никаких признаков жизни до тех пор, пока я однажды, как разъяренная львица, не стала бросаться на решётку и выпрашивать еду у стражи. Даже не знаю, откуда у меня появились силы. Либо я так сильно оголодала, что уже походила на дикое животное, либо кто-то управлял моим разумом, что было вполне вероятно, ибо я никогда в здравом уме не стала бы так себя вести. Но вернемся к моей новой знакомой. — Зачем же так страдать? — послышался впервые голос из камеры напротив. Туда ни разу никто не заходил, поэтому я не знала, что здесь есть кто-то ещё, кроме меня. Мне казалось, что в этой тюрьме я вообще одна сижу, ибо сюда сажали самых опасных преступников, коих было не так-то и много до этого дня. Я оторвалась от решётки, встала на четвереньки, словно дрессированная собачка, и стала вглядываться вперед. Благодаря факелу, висевшему на стене и дававшему хоть какой-то свет, в темноте я смогла разглядеть женщину с весьма необычной внешностью. У неё были черные спутанные волосы, то ли белые, то ли светло-голубые глаза и мертвенно-бледная кожа. Должно быть, она голодала, как и я, несколько недель. Одета она была… кхм… м-да, ну и прикид, конечно. Нет, я всё понимаю, тюрьма и всё такое, но чтоб так… Она явно любила моду средневековья. — Эй, ты кто? — касаясь пальцами холодной решетки, с любопытством стала рассматривать я незнакомку. Усталость и голод как рукой сняло. Уж больно меня заинтересовала эта мадам. — Кажется, её звали Ксан-типп. А может, и не Ксан-типп, — по слогам произнесла она, даже не глядя в мою сторону. Её взгляд был устремлен куда-то вверх. Я тоже посмотрела вверх, но ничего, кроме грязного потолка, не увидела. Странная какая-то гражданочка. — Ксантипп — это кто? — немного заторможено проговорила я, ближе придвигаясь к решетке и уже почти просовывая сквозь прутья голову, чтоб получше её разглядеть. — Не знаю, — словно сова, мотнула она головой. — Кажется, так звали женщину, которая видела будущее. — Э… и где теперь эта женщина? — всё еще ничего не понимая, спросила я. — Может, здесь, — указала она длинным пальцем в мою камеру. — А может, там, — повернулась она спиной ко мне. — Какая теперь разница? — Действительно, — немного ошарашено проговорила я и нервно сглотнула. Пугала она меня малость. — Так, говорите, вы можете предсказывать будущее? — поудобней устраиваясь у решетки, продолжила я. Странная тётка даже ни разу не взглянула на меня. Она странно двигалась и постоянно мотала во все стороны головой. — Может, да. А может, нет, — внимательно разглядывая свои ногти, ответила она. — Где оно там? Улетело! Женщина начала как будто за кем-то скакать по камере и что-то восторженно бормотать себе под нос. Безумный принц Шеогорат просто нервно курит в сторонке по сравнению с этой. — Всё с вами ясно, — обреченно закатив глаза, вздохнула я. — Мало того, что я сижу в этой сырой камере уже целую вечность, так ещё на мою голову свалилась полоумная тётка, которая сама не знает, кто она, что она и как её звать. Я отлипла от решетки и медленно поползла к своей подстилке. Всё тело ныло. Нещадно сводило желудок, а во рту словно образовалась пустыня. Тюремщика я так и не дождалась, но зато приобрела новую головную боль. Прекрасно. — Ксантипп всё знает, всё видит! — продолжала кричать полоумная. — Ксантипп предупреждала о великой войне! Ксантипп посадили за решётку. Ксантипп посадили за то, что она предсказала новую войну! Много войн! Ксантипп очень плохо! Ксантипп мечтает вернуться к любимому королю! Казалось, она вот-вот расплачется. Видать, долго она тут просидела, что дошла до такого состояния. Даже стало как-то жаль её. Вдруг про меня тут тоже все позабудут, и я стану такой же ненормальной… Брр, лучше уж виселица. Кстати, почему она всё ещё сидит в камере? Я думала, это тюрьма для смертников и тут рано или поздно для каждого приходит последний час. Но эта, кажется, так и не дождалась своего суда. — Когда, ты говоришь, Ксантипп посадили за решётку? — протянула со своей лежанки я, разминая затёкшие ноги. Ксантипп наконец-то перестала скакать и в первый раз за всё это время посмотрела на меня. Даже как-то не по себе стало от её взгляда. — Недавно. Совсем недавно, — мечтательно начала она. — Добрый король Леон сильно разозлился на меня за то, что я говорила много нехорошего, много… ужасного. Я говорила, что Мираклию ждёт много бед. Что жители много будут страдать. Что их ждёт много войн. Что они все подвергнутся страшной болезни, которая унесёт сотни жизней. Он осерчал. И посадил меня сюда, — печально оглядывая своё жилище, проговорила она. — Но он скоро меня выпустит, я не сомневаюсь. Он же добрый. И такой родной. Ксантипп сжала прутья решётки и медленно сползла на пол. От сказанных ею слов в моей голове всё перемешалось. Какой, к Гендальфовой бабушке, король Леон?! Сейчас же Контерс. Или это я такой дятел, что пропустила известие о новом короле? Хотя нет… Вроде в последнее время все новости слушала. Видать, у нее совсем крышу снесло от долгого пребывания здесь. — Ты, должно быть, хотела сказать «Контерс»? Нынешний король Мираклии — Контерс Второй, — проговорила я, наблюдая за её реакцией. Женщина вновь оживилась и с недоверием взглянула на меня. — Контерс Второй? А что же случилось с нашим добрым королем Леоном? — взволнованно спросила она. — Неужели он отрёкся от престола? Что? Что за чушь она несёт? — Ты про какого Леона говоришь? Первого, Второго, а может, Третьего? — изогнув бровь, усмехнулась я. — Про единственного. Про Великого короля Леона, величайшего короля всех королей! — вновь так восторженно проговорила она, как будто он был каким-то божеством. Ну, точно с ума тётка сошла. — М-да, что-то с тобой явно не так, — обреченно вздыхая, проговорила я. — Как я поняла, ты говоришь о Леоне Первом. Но, спешу тебя расстроить, он как бы на том свете уже долгие сотни лет. Даже самым тупым первокурсникам это известно, — усмехнулась я. Даже как-то приятно было чувствовать, что кто-то знает историю хуже меня. Оказывается, я уж и не такая пропащая душа, как говорит господин Тиатами-сан. — Сотни лет? Нет, нет! Он не мог умереть! Я видела его долгую и насыщенную жизнь! — вновь стала взволнованно метаться по камере Ксантипп. Да что с ней такое? — Может, жизнь у него и была долгой и насыщенной, но это было давно, — начала уверять её я. — Ты чего? Очнись! На дворе двадцать третий век! Ау! Лицо Ксантипп стало еще бледнее. Она успокоилась и вновь села на пол. Что же творилось в её голове? — Какой же сейчас год, незнакомка? — печально посмотрев на меня, так тихо прошептала она, что я еле её услышала. Благо акустика здесь была превосходная, и её голос эхом пронесся по стенам тюрьмы. — Две тысячи двести пятнадцатый, — ответила я. — Был, по крайней мере. Женщина закрыла лицо руками и, судя по всхлипам, заплакала. — Ксантипп сидит здесь почти тысячу лет, — послышалось с её стороны. — Ксантипп многое пропустила. О, мой король! Тысячу лет?! Ну, ни хрена ж себе! Неудивительно, что она такая ненормальная! Да я бы за тысячу лет вообще в обезьяну превратилась и дар речи потеряла. — Да уж, — только и смогла выдать я. До сих пор в голове не укладывалось то, что я узнала. Тысячу лет… Хм, не она ли та древняя прорицательница Ксантипп, которая исчезла многие сотни лет назад? Та как раз жила при короле Леоне Первом и именно она предсказала первую войну с Мэри Сью. Странно, в учебниках истории не было написано, что её посадили за решетку. Там вообще было мало что о ней. Все предполагали, что она просто умерла. А тут на тебе… жива. — Как твоё имя, дитя? — выбила меня из раздумий древняя прорицательница. — Эл… Элен я, — заикаясь, выдала я. Меня ужасно трясло. И трясло не от холода и голода. Трясло от того, что в нескольких метрах от меня сидела, можно сказать, историческая личность. М-да, зря я с ней так говорила. Она же не виновата, что просидела здесь столько лет. — Элен… — будто пробуя на вкус мое имя, повторила она. — За что же ты попала сюда, Элен? Она говорила спокойно, будто бы её подменили. Она уже не походила на сумасшедшую тётку, вопящую какую-то чушь. В данный момент в её глазах отражалась вся мудрость и прожитые годы. — Долгая история, — шмыгнула носом я. — Обвинили в убийстве двух спикеров и Хранительницы башни Луны и Солнца. — Ты не совершала их, — уверенно сказала она. — Нет, конечно, — буркнула я. — Они были моими друзьями. Я бы никогда и… кстати, раз ты видишь будущее, может, скажешь, что меня ждёт, а? Меньше всего хотелось знать свою дальнейшую судьбу, но что-то вынудило меня спросить о ней Ксантипп. Женщина улыбнулась. — Мы стоим над пропастью грядущего. Мир ждёт своего часа, чтобы рухнуть в бездну. Жди… и когда этот миг настанет, то не бойся и прыгай. Тебе выбирать, падать или взлетать. Ведь только падая, можно понять, умеешь ли ты летать.* Что это значит? Я помру, что ли, скоро? Или как? — Но… но я не умею летать! — испугано заявила я. Хотя ей, наверное, и так это было известно, прорицательница, как-никак. — Да и при чём здесь это? Меня что, сбросят с обрыва? Не радовала меня такая перспектива. Я как бы высоты боюсь. Уж лучше пускай повесят. — Только падая, можно понять, умеешь ли ты летать, — вновь повторила она и скрылась в глубине своей камеры. Я ещё несколько раз окликала ведунью, но она не отзывалась. В тот же вечер — или ночь, я уже не знала, какое время суток — заявился тюремщик и притащил мне еды и воды. Я накинулась на нее, как ненормальная. Мне было пофиг на то, что она может быть отравлена. Я не заметила, как всё съела. У тюремщика даже челюсть ниже колен опустилась. Когда он собирался уходить, я спросила его о заключенной в соседней камере, на что тот покрутил пальцем у виска и буркнул что-то вроде «Ну совсем тут чокнулась девка». Может, я и правда чокнулась? И мне уже стало мерещиться всякое. В любом случае, Ксантипп я пока больше не видела и не слышала. И вообще надеялась, что больше не увижу. Была она или нет, перестало меня волновать. Появилась новая проблема. И эту проблему звали Коул.