Anyone, anywhere, anytime for you

Hangin' out on the weeknight, lookin' off the street light, Gettin' into some fist fight, tryin' to cling to my birth right. I wanna get near her, close enough to smell her, Close enough to tell her all the things that I wanna say, That I looked her in the eye and made her run away.

And I donʼt care (donʼt care), but I canʼt move, I donʼt care (donʼt care), but I canʼt move. Layin' up in the sofa, lookin' out of my window, Pullin' back on some endo, watchin' breeze as the wind blow. Wanna get near it, close enough to hear it, Close enough to fear it, close enough to say, That I looked it in the eye and then it turned away…*

      Литвинова открыла бутылку с вином, отставленную специально для приезда Земфиры, разлила благородный напиток по бокалам и подала один подруге. После прогулки по городу осталась лёгкая усталость, а действительность украсило несколько букетов. — За что пьём? — За нас, — с улыбкой ответила певица. Она успела соскучиться по Ренате и теперь чувствовала себя на своём месте. Рядом с ней. Раздался изящный звон бокалов, и женщины одновременно пригубили вино.       Телефон Земфиры, оставленный на журнальном столике, требовательно зазвенел — пришло сообщение. Что-то не дало певице это проигнорировать, и она поднялась со своего места.       Несколько мгновений спустя женщина замерла, всматриваясь в присланное ей сообщение. Земфира явственно почувствовала, как холодеют руки и от лица отливает кровь. Фото, а точнее, селфи, сделанное чьей-то чужой рукой, беспощадно разрушило её хрупкий, бережно охраняемый мир.       Рената, почувствовав неладное, забеспокоилась. — Что случилось? Земфира?       Певица продолжала сверлить взглядом фото, рассматривая такую родную улыбку Литвиновой, её простой наряд и нежные, чувственные губы, без намёка на помаду. В том, что это не фотошоп, Земфира была уверена. — Зе? Что-то плохое? — Актриса приобняла подругу за плечо, даже не пытаясь подсмотреть нечто на экране телефона, зная, что чужие письма читать недопустимо. — Нам было хорошо. Она не твоя. — Чужим голосом прочитала Рамазанова, сжимая до побелевших костяшек телефон. — Это ты так работаешь в Париже, да? — Что?! Кто тебе это написал? — Вот, смотри. Что, не узнала любовницу? — Земфира продемонстрировала изображение Ренате и сунула телефон в карман, не особо осознавая, что она делает. — Не трогай меня! Не смей ко мне прикасаться после этого. Я тебя ненавижу! — Певица оттолкнула Литвинову и, схватив сумку, выбежала в коридор. Находиться более в одной квартире с Ренатой она не хотела. В висках билась та самая строчка «Нам было хорошо. И она не твоя», перед глазами, как живое, стояло фото: Рената с загорелой брюнеткой, с хищным оскалом вместо улыбки. Певице отчаянно хотелось умереть. Не быть. Перестать. Лишь бы не было так больно и противно. Предали. Её предала та, которой она верила всегда. Больше, чем себе. — Земфира, ну куда ты? — Рената попыталась её остановить, схватив за руку, но Рамазанова вырвалась, брезгливо скинув её пальцы со своего запястья. Певицу натуральным образом трясло, осознание, что мир только что рухнул и сломалась последняя опора, ещё не укрепилось до конца. Была лишь одна боль. Тупая, ноющая, действительно, как заноза в сердце. Которую несколькими неловкими словами пошевелили и выдернули. Оставив незаживающую рану. — Куда угодно, лишь бы подальше. — Земфира закрыла на мгновение глаза, стараясь удержаться в адекватном состоянии и не закатить истерику. Ни к чему. Она ещё успеет выплакать всю свою горечь и боль. Но не здесь. Не при Ренате. Её это касаться не должно. — Подожди, ты… Понимаешь, там ничего серьёзного, совсем. Я люблю тебя, очень люблю… Всё остальное — это помешательство. Я не понимала, что и с кем делаю. — Так любишь, что пошла налево. Охуенная логика, Ренат. — Земфира прислонилась к стене — ноги не держали — и показала большой палец. — Это даже изменой назвать сложно. Просто секс… Сплошная механика. — А что, по-твоему, измена тогда?! Значит, потрахаться для тебя — это фигня. Прекрасно… — Чувства. У меня их нет к ней. — Блять, Литвинова… Ты превзошла саму себя. За двенадцать ёбаных лет я не дала тебе ни одного повода, ни взгляда в сторону… А ты… Помоложе нашла? Сколько ей? — Не важно, Зем. — Значит, моложе. Около тридцати, эффектная брюнетка. Моделька или актриса. Не брезгует танцами в клубе. Охуенно целуется, знает себе цену. И да, Рената Муратовна, моё имя Земфира. — Прости. Я не знаю, что делать… Мне очень жаль. Прости. Чудовищная ошибка… Не хочу тебя терять. Как мне заслужить твоё прощение? — Никак. Понимаешь, ты меня предала. Ударила в спину. Я же верила тебе, Рената! Верила. А ты оказалась как все остальные. Твои слова ничего не стоят. И я не понимаю, за каким хреном ты мне это рассказала? Решила добить? У меня и без того всё по жизни заебись. Хоть в петлю лезь. — Ну что ты говоришь, какая петля? Пообещай, что ничего с собой не сделаешь. — Да иди ты к черту. — Земфира наконец-то отлепилась от стены, обулась и нажала на ручку входной двери. — Счастливо оставаться. А ты развлекайся, Ренат, развлекайся. Не буду тебе мешать.       Рената в каком-то оцепенении смотрела на то, как за Рамазановой закрывается дверь, и не могла сделать и шага. А ведь разумом понимала, что в таком состоянии Земфиру отпускать нельзя.       Бутылка с вином, зажатая в онемевших пальцах, полетела в стену. Но даже это не принесло облегчения. Актриса сползла на пол по стене, запустив пальцы в волосы, закрыла глаза. Только что она своими руками разрушила то, что они строили двенадцать лет. И какого-либо оправдания у Ренаты для себя не было.       Ульяна появилась в коридоре, на ходу натягивая джинсы поверх пижамы. — Ушла? — Да. — Извини, мамочка, но ты это заслужила. — Уля…       Девушка сделала вид, что не услышала, и, переступив осколки, кинулась вниз. Боясь не успеть. Опоздать. Она жалела Земфиру, только приехавшую, уставшую. Любящую. Да, матери Уля сочувствовала тоже, но меньше. В конце концов, никто в объятия Дениз её не толкал. Всё было добровольно.       Ульяна с лёгкостью сбежала вниз, затем выскочила из подъезда и заозиралась. Было ещё не слишком поздно — одиннадцать часов. Горели фонари, совсем редкие прохожие да футбольные фанаты составляли панораму. Знакомой хрупкой фигуры в неизменно чёрном поблизости не было. Неожиданно взгляд скользнул по углу дома, и Ульяна кинулась туда — она была почти уверена, что найдёт за поворотом Земфиру. Так и оказалось. — Земфира! — Уля кинулась к ней, чувствуя относительное облегчение. Женщина нервно курила, сидя на корточках. — Киндер… Ты чего тут забыла? — Ну как же, — девушка присела рядом и как-то виновато улыбнулась. — Я не могу тебя оставить. — Иди. Ты ей нужнее, Уль. — Нет.       У Земфиры не было ни сил, ни желания спорить. Она просто сделала одну затяжку, бездумно глядя в темноту двора. Отчётливое ощущение, что там, где находится сердце, сейчас просто зияющая пустота, не покидало. Слёз не было. Было лишь мрачное отупение и растерянность; как жить дальше, певица не знала. — Просто она дома, а ты… Тебе нужна помощь. — Уль, зачем эта вся благотворительность? Она попросила? — зло бросила Земфира, прикуривая новую сигарету от старой. — Нет, мама там вообще… Разбила бутылку с вином и всё. Она тебя любит, правда. Ей было плохо после… Ну, после случившегося. Мы поэтому и поссорились. Знаешь, я не могу, когда она такая. И я встала на твою сторону, мама этого не поняла. — Спасибо, конечно, Уль… Слушай, а у тебя есть номер этой… кхм, женщины? — Да, минутку. — Ульяна достала телефон и, найдя нужный номер, показала его подруге матери. — Подожди… А тебе зачем? — Не бойся, таскать за волосы я её не буду. — Земфира сравнила номера — в голове появилась неожиданная четкость мышления — и убрала телефон обратно. Пальцы по-прежнему не слушались, но на это было наплевать. — Киндер, ты иди, правда. — А ты? — А я справлюсь. Ты маме ничего не говори про меня. — Уедешь в Москву? — Завтра днём, а пока побуду тут. Дела есть кое-какие. Не переживай, я не собираюсь кидаться под колёса или прыгать с моста. По крайней мере, пока. — Пожалуйста, подожди меня здесь, не уходи. Я на две секунды. — Уля коснулась руки женщины и, поднявшись на ноги, бегом кинулась куда-то в темноту.       Певица устало прикрыла глаза. Думать не хотелось. Ничего не хотелось. Даже то, что она осталась одна в чужой стране, не зная языка, почти не пугало.       Из-под опущенных век по щекам потекли слёзы. Спасительные, горькие и холодные.       Ульяна, вернувшись и правда быстро, снова присела на корточки рядом с Земфирой и вложила в её ладонь ключи. — Это от квартиры моей знакомой. Она уехала в Италию на два месяца… Я там поливаю цветы. Ты можешь остановиться там. — Киндер… — больше ничего Рамазанова произнести не смогла: перехватило горло. — Всё нормально. Пойдём, я тебя провожу. А то на земле холодно, и вообще… — Никаких проблем не будет? — Нет, конечно, — Ульяна улыбнулась. — Да правда, всё в порядке. Пойдём. Обещаю, маме ничего не скажу. — Угу, и доведёшь её до нервного срыва. — Она виновата сама, — жёстко резюмировала девушка, потирая замерзшие плечи. — Ты мне не чужая, не хочу, чтобы ты осталась тут одна. Мне не понравился этот опыт.       Земфира, поднявшись, порывисто обняла девочку, стараясь сдержать слёзы. Слишком много их было внутри, и им требовался выход.