Все любимые девушки Стива Роджерса

Если бы Стива Роджерса, Капитана Америку, спросили на одной из этих чертовых конференций: «Капитан, скажите, что вы любите в жизни больше всего?», то Стив прекрасно знает, что бы он ответил. Он бы сказал: «Девушек». Не очень хороший вариант ответа для символа нации, пожалуй. Возможно, будь он Капитаном Францией, прошло бы… Ну или Капитаном, например, Италией. — Бонджорно, Капитан! — радостно восклицает старик Антонио, даже не отрывая взгляда от шевелюры своего еще более раннего клиента (кажется, это мистер Ферри). — Еще двадцать минут, и я буду весь ваш! — Доброе утро, мистер Сальваторе, — улыбается Стив. — Тони! Зовите меня Тони, я же младше вас! Как тебе эта шутка, Анджолетто? Мы с тобой еще просто юноши! Старый парикмахер, как и Анджолетто — его клиент, густые волосы, соль с перцем, густой смех — хохочут весело и мелодично. Стив улыбается скорее потому, что любит чужой смех. Оглядывается, ищет, куда присесть. — Вот кофе, мистер Роджерс. — Челина! — А вы как штык, к открытию, — она жует жвачку. — Как каждую субботу. Спасибо за… за капучино? — Нет, не угадали. Это мокко. Садитесь в кресло, вымою вам голову. Дед все равно предпочитает стричь чистые волосы, говорит, он так лучше чувствует структуру. Что он может чувствовать, с его артритом? Вы в этот раз еще сильнее обросли! Марчелле лет примерно восемнадцать. Выглядит она — крупная, пышногрудая и смуглая — правда, гораздо старше. Жизнелюбивая и темпераментная, как все итальянки, она внушает Стиву долю робости, но он все равно знает, что будет приходить в парикмахерскую Сальваторе каждую субботу, слишком уж хорошо старик умеет возвращать быстро теряющей форму прическе прежний вид. Тони стрижет своих клиентов почти одинаково, не модно, так что к нему приходят в основном пожилые люди — или консерваторы, такие же как Роджерс. Впрочем, волшебные ручки Марчеллы все равно уложат потом дедово скучное произведение по-своему: немного воска, геля, и какого-то особого (оттеночного, вроде бы) шампуня — и вот ты уже кажешься довольно современным парнем, хотя только что выглядел так, будто сошел c агитплакатов из сороковых. Стив, может, и хотел бы так оставить — привычную «шапочку», «спереди подлинней, а сзади покороче», без какой-либо укладки. Но, увы, не может. Да, это вторая причина, по которой он приходит сюда каждый уик-энд. Ловкие и уверенные пальчики Марчеллы. Стив буквально тает, чувствуя их в собственных волосах — что ж, могут быть у Капитана грязные секреты, маленькие, и, в общем, безобидные? Челина напевает что-то под нос, сама себя перебивает, начиная болтать со Стивом — ее болтовня не требует ответа, так что он не слишком заставляет себя сосредотачиваться на ее словах. Нежные, сильные, уверенные пальцы разминают ему затылок и виски, трут за ушами, она болтает про своего нового котенка. В этом новом мире дети по-прежнему больше всего любят не гаджеты — котят. —…ему нравится, когда делают вот так. Что ж, Капитану тоже, кажется, нравится, когда делают «вот так». Он хочет в шутку размурлыкаться, но все же понимает, как это непочтительно. Однако, он все еще имеет право улыбаться. Челине нравится его улыбка — и та безотказность, с которой он дает ей издеваться над своей прической. Он влюблен в ее талантливые руки. Да, так уж случилось — он любит девушек, больше всего на свете любит. Всегда так было…. И пока Марчелла массирует его голову, легкомысленно взбивая на ней пену, Стив расслабляется — впервые за неделю, вполне возможно. Он смежает веки и вспоминает тех, кто его стриг — маму, соседку миссис Дженкинс, маму Баки… и еще Энн Фулер. До конца жизни не забудет Энн… *** Военная компания сенатора была отличным шоу. Много декораций, огней и музыки, парень в трико с красивыми речами, но главное — какие были девушки… Для Стива это было нелегко. Он только приспосабливался тогда к своему организму — несколько более здоровому, чем он мог ожидать, давая согласие на тот эксперимент. Трудно было представить, что он станет отлично чувствовать себя после всего четырех часов сна — или что будет столько есть. Что ногти подстригать придется каждый день, заодно с умыванием — они стали расти быстрее, так же, как волосы или щетина, и было ужасно первое время привыкать ко всему этому. И девушки. Вот к этому привыкнуть было на самом деле тяжело. Они были везде. Их было слишком много в шоу. Они носили юбочки, до того короткие, что иногда на репетициях кордебалета Стив просто невольно видел белье. Они все улыбались сладко и озорно, они умели делать милые и застенчивые лица, Стиву приходилось такие рисовать для многочисленных рекламок, так что уж он-то знал толк в этих соблазнительных мордашках. Еще они были артистками, и в вечной суматохе этого их балаганчика не слишком-то стеснялись — ни Стива, ни рабочих сцены. Так что он не раз тут же поспешно отворачивался, едва зайдя в общую на них всех гримерную — и обнаружив кой-кого из девочек в одних шелковых комбинациях, играющими в шахматы. Они смеялись, разумеется. Смеялись и поддразнивали, потешались как только могли, вели себя хуже чем пьяные матросы при виде хорошенькой дочки священника — но что было поделать, не бранить же их? Черт, как же он страдал. Раньше он бы такое выдержал, конечно. Что там, раньше, когда Пат позировала ему в не самых пристойных позах, он мог всего лишь покраснеть до ушей — Пэтти это нравилось. Только сейчас… сейчас он был намного здоровее. И раньше нормальные, в общем реакции — может быть, чуть слабей, чем у других парней, Стив этого не знал — в общем, теперь они были куда сильней. И девушки смеялись: «Заставим встать по стойке смирно Капитана, дамы?» Долго им стараться не приходилось. Мелочи хватало — особенным жестом подкрасить губки, попросить Стива помочь с застежкой на спине, достать из-за подвязки фляжку с дешевым джином… Стиву оставалось лишь принимать холодный душ — когда они в своих гастролях останавливались там, где вообще был какой-то душ, а то же иногда он просто окатывал себя водой из ведра, прямо у колонки… Бегать по утрам. По вечерам. И вообще — как можно больше бегать, по несколько кругов вокруг ближних кварталов, изматывать и утомлять себя. Спать Стив почти не мог. Ему теперь хватало всего лишь четырех-пяти часов, а мысли не давали урвать и их. Ночами было тяжко. Днем девушки с их мелкой неприязнью его немного отвлекали, как ни странно. Днем нужно было читать речи, выступать на сцене. А ночами он думал о войне. Там, на войне, стреляли из настоящих ружей, на войне взрывались не фейерверки — чертовы гранаты, выли гаубицы, и там парни страдали и умирали за весь мир. А Стиву оставалось маршировать по сцене и стараться, чтобы какая-нибудь из девчонок не поймала его взглядом, и он не опозорился бы в своем чертовом трико… Тогда он поднимался и шел на улицу. Бегать можно было и ночью, верно? Он и бегал. Или сидел, смотрел на звезды, яркую рекламу очередного городского театра, писал очередное письмо Баки — и злился на себя, и тосковал. Однажды Энн вышла к нему. Села с ним рядом. Спросила, нет ли спичек. Трюк был уже старый — он вежливо подносит девушке огонь, она прикуривает, смотрит из-под век, взмахивает ресницами… Стив протянул ей коробок. — Ага, — сказала Энн. Чиркнула спичкой. — Не сердись на девочек. У Фанни парень перестал писать, в последнем письме сообщал, что собирается идти в призывной пункт, дурак. У Лили братик служил на Филиппинах. А у Роуз сестра все переписывается с каким-то там солдатиком. Ему пишет про то, как выступает аж на Бродвее, вся такая знаменитая — а в письмах Роуз все плачется и плачется… Боится, что будет, когда он возвратится и увидит ее в буфете в этом самом театре. Роуз ей пишет: дура, главное, чтобы он вернулся… — Понимаю, — сказал Стив. — Я понимаю, правда. На самом деле, я и сам хочу там быть. — И ты туда же? — Энн коротко фыркнула. — Ну да. Чтоб Бетти тоже по тебе рыдала? — она смягчилась. — Ты ей очень нравишься… Поэтому она и задирается. Думает, ты на нее в жизни не посмотришь. — Бетти? — Бетти, да. Ну, конопушка? Что, права была? — А, это не она, ну, в лифчике вчера… Стив оборвал себя, мысленно выругавшись. Энн расхохоталась: — Ну да, она все время заголяется, не знает, как обратить на себя внимание. А Рут и Эми ничего не понимают. Думают — все это действительно игра. А остальные наши курицы подхватывают просто из-за того, что сами неудачницы. И еще — извини, Стив, но ты же такой милашка. Правда. И ты так смущаешься. Не злись на нас. Ты же хороший парень, мы поняли уже. Стив поднял брови: — Это извинения? — Пожалуй. Но только от меня, про остальных не знаю. — Может быть, когда кто-то первый прекратит — все прекратят? — Откуда бы мне знать? — Энн затянулась, легкомысленно вытягивая длинные ноги, даже не сводя полы халатика. Стив глянул на них, оценил. Хмыкнув, сказал: — В детстве меня сильнее задирали. И били, знаешь. Колотили постоянно. И был такой парень, тоже смолил как ты — уже тогда, а ведь нам было-то по девять лет… Бак его звали. Баки Барнс. На голову выше меня и крепче. Он был… ну не знаю, ребята не то чтоб его слушались, конечно, заводилой был другой, Бадди-толстяк. Но Баки уважали. И однажды он отказался меня бить. Сказал «Отстаньте, Роджерс нормальный парень, он не виноват, что весь в соплях». А я болел в ту зиму постоянно. Ну, в общем, Баки заодно со мной достанется — так я подумал. Но они отстали. Им стало не смешно. — Понятно, — протянула Энн, — и где же теперь Баки? Стив взял у нее скуренную сигарету, повертел в руках — и раздавил огонь о собственные пальцы. — Я и не знаю. Где-то там в Европе. Он теперь сержант. Девушки от него действительно отстали. Жить стало полегче — иногда помада просто помада, да и лифчик барышне застегнуть можно, не переставая болтать с ней о ее любимой бабушке, оставшейся где-то в Канзасе, и о Джуди Гарланд («Как думаешь, Стив, я похожа на нее?» — «Бернис, ты лучше ее.» — «Ох, да ладно врать!»). С Бетти у них в итоге не сложилось — той даже семнадцати, как оказалось, не было, она врала про возраст, так делали многие тогда. К тому же, Стиву больше нравились брюнетки… Хотя он старался какое-то время заботиться о ней, скорей как старший брат. А Энн заботилась о Стиве — как сестра. Она и приучила его наконец стричься по расписанию, а не так, как он делал это раньше, когда уже челка пытается достать до носа. — Твое счастье, Роджерс, что твой костюм полностью закрывает голову. Под маской ты можешь быть хоть лысым, хоть кудрявым. Но стричься надо все равно. Тебе завтра на киностудию, там лучше выглядеть представительно. Давай, иди сюда. Энн стригла его в мягком полумраке гримерки перед зеркалами, чтобы волосы не летели ей на платье, раздевшись без раздумий прямо до белья. Она мурлыкала себе под нос какой-то шлягер, в одной руке у нее была сигарета, ножницы с расческой в другой, потом она сжимала свою «Пэл Мэл» губами и начинала стричь его. Ее пальцы ласкали, хотя сама она была не то чтоб очень ласковой. Стив сидел молча и смотрел, как мягко проступают ее озябшие соски под тонкой тканью бюстгальтера, на то, как покрываются мурашками изящные предплечья и как время от времени срывается с кончика сигареты пепел. Если б он и правда влюбился хоть в кого-то из девчонок балаганчика по-настоящему — а он не собирался — это была бы Энн. Если б не Пегги — это бы была именно Энн.